Избранное - Чезар Петреску

стремлении упиться наслаждением минуты. Все спешат; все смеются; у всех в нагрудном кармане, поверх трепещущих сердец, лежит цена счастья этой ночи. А завтра — опять нахмуренные лбы и лихорадочная гонка…

Снег приятно поскрипывает под ногами. Автомобили заносит на поворотах. Витрины льют яркий свет. Горящие надписи — красные, желтые, зеленые, голубые — зажигаются, гаснут, мигают, перепрыгивают от буквы к букве: «Чулки Моника», «Шампанское Мумм», «Ботики Треторн», «Мыло Элида дарует красоту». А над всем этим — черное как смоль небо, к которому никто не поднимает глаз.

Это час, когда деревни по всей стране погрузились в свой мрачный, таинственный сон. Когда на заводы приходят новые смены рабочих, а в шахты спускаются новые бригады горняков; в казармах на железных койках спят солдаты; у них ноют челюсти от затрещин унтеров, они стонут во сне — им грезится домашний рай — хоть этот рай сущий ад. Это час, когда за Китилой[64] на тысячи и тысячи километров лишь ветер воет во мраке безгласной пустыни.

А здесь неугомонная столица лишь сменила одну жизнь на другую.

Автомобили выстроились у тротуаров перед ресторанами и кабаре, где играют музыканты во фраках и смокингах. Григораш поет под скрипку «Амедию Люз». Русский хор, венский оркестр, «Джонсон-джаз»… На окраинах из распахнутых дверей сотен кабаков несутся вздохи цыганских скрипок и гул пианолы. На улицах под слабо мигающими фонарями появляются женщины с трагическими размалеванными лицами; они жмутся к стенам, словно боязливые и жалкие ночные твари.

Разве задумается хоть кто-нибудь о том, что в этот же час в сотнях тысяч лачуг, хибарок, бараков ежатся на жестких деревянных скамьях тысячи человеческих созданий, дрожа от холода, стуча зубами, терзаясь муками голода. Что тысячи и тысячи новорожденных, загубленных болезнями, стынут в липком тряпье, не успев порадоваться свету дня, теплу солнца. Что тысячи и тысячи сгорбленных женщин и старцев, всю жизнь тяжко трудившихся за кусок черствого черного хлеба, сейчас умирают на соломенной подстилке, и нет у них даже попоны, чтобы унять боль в старых костях, нет искры света в коптилке, чтоб озарить сырой и холодный мрак, такой же непроглядный, как и могила, что их ожидает? Задумывается ли хоть кто-нибудь, помнит ли кто-нибудь, что здесь, совсем близко, в окраинных кварталах, опоясывающих веселящийся, беззаботный город, в хижинах с глиняным полом и со щелями в стенах, откуда дует холодный ветер, тысячи и тысячи рук сжимаются сейчас в кулаки со злобой, отчаянием и жаждой бунта, словно грозное кольцо нищеты и мести, которое однажды, в Судный день, сомкнется вокруг горла и потребует расплаты от тех, кто пьет, хохочет и веселится в ненасытной жажде наслаждений?.. Все это кажется неимоверно далеким, — где-то в колониях на другом материке, на другой планете, под другими созвездиями! И самое странное: те, кто вышел оттуда, кто родился в тех нищих кварталах, у кого и до сих пор есть там родные, братья, деды — даже эти люди как будто забыли или не желают вспоминать об этом, ибо такое воспоминание может омрачить их безудержное веселье. И они тоже бегут вместе с прочими навстречу развлечениям. Бегут, одержимые той же лихорадкой.

Что им за дело, если где-то здесь, за стеной, в ледяной темной комнатке какой-нибудь книжник-школяр или студент, склонившись над раскрытыми томами, с неутолимой жаждой трудится над тем, чтобы проникнуть в тайны мира и жизни, — да и кто этому поверит! Где-нибудь в других комнатушках последователи других учений озабоченно обсуждают законы, призванные исправить несправедливости мира и жизни, — кому до этого дело и кто этому поверит?

Прочь от них! Прочь от всего и вся!

Из всех закоулков столицы, из всех захолустий страны льется на Каля-Викторией бесконечный людской поток. Смешались голоса и языки, кипят нетерпеливые желания.

Фабрикант из Тимишоары и инженер из Клужа, экспортер из Браилы и мелкий арендатор из Крайовы, банкрот из Ясс и помещик из Влашки — все перекликаются, хохочут, напевают, толкаются, обгоняют друг друга, бросают торопливые взгляды на часы на Дворце, боясь опоздать, переговариваются на всех наречиях и диалектах «Великой Румынии» и исчезают, притянутые невидимым магнитом, в освещенных входах, там, где продается удовольствие на ночь, забвение на ночь, сухое торжество тщеславия или же стон сладострастия — только на одну-единственную ночь.

Ана, закутанная в меховую шубку, наслаждалась этой поездкой, завистливыми и жадными взглядами прохожих, глазевших на нее сквозь стекло, словно на хрупкое, недосягаемое созданье, точно так, как мечталось ей в пансионе.

Она отвечала на приветствия легким снисходительным кивком. С раздражением отметила, что Гуцэ Мереуцэ так и не научился снимать шляпу. Он как-то рывком поднимал руку вкось и сдергивал с себя шляпу, как будто боялся, что ее унесет ветер.

Скарлата Босие у входа в театр не оказалось. Супруги стали разыскивать его в шумной беспорядочной толпе, вытягивая шеи, чтобы заглянуть поверх голов, Ана отвела душу, прошипев сквозь зубы несколько жестоких намеков на невоспитанность и на низкое происхождение мужа.

— Вот он! — обрадовался Гуцэ.

— Простите меня, сударыня! Извините, Жорж! Меня оттащил в угол, чтоб занять денег, один из приятелей по клубу. Я едва вырвался. Дурак решил, что он мне обязан, и без конца рассыпался в выражениях признательности.

Скарлат Босие наклонился поцеловать руку Аны, и на нее пахнуло тонким ароматом черных волос, прилизанных при помощи китайского лака и блестящих, как панцирь. Все ее раздражение исчезло, и лицо осветилось улыбкой.

— Это мы должны извиниться, господин Босие. Мы запоздали! С Жоржем это случается сплошь и рядом!

— Я же и виноват, Анни? — пытался протестовать Гуцэ.

Ана заставила его замолчать, бросив на него взгляд, который был в ходу лишь для домашнего употребления. Они с трудом проложили себе дорогу в густой толпе.

Ана вошла в ложу, как все женщины, когда они предстают перед восхищенной публикой, — словно герой, вступающий в огненное кольцо, но делая вид, будто они заняты чем угодно, только не собственной персоной. Она замигала от яркого света, небрежно сбросила с оголенных плеч меховую пелерину, села и, щурясь, стала искать что-то в сумочке. Она знала, что в это мгновение