Избранное - Чезар Петреску

послужила тебе больше, чем ты предполагаешь. Ведь Джикэ достаточно умен, чтобы поощрять прессу — эту третью силу государства. Ты нанес ему меткий удар? Так тем больше он тебя ценит! Учти это… Жаль, однако, что ты ограничиваешься знакомствами, приобретенными у Капши. Нужно, чтоб ты пошел со мной в палату депутатов и познакомился бы и с политической фауной. Уверяю тебя, что это весьма полезные связи! — Затем он повернулся к Антону Мушату. — Надеюсь, вы не забыли, mon prince! Три года назад я утверждал, что этот юноша заставит заговорить о себе. Я тогда уже угадал в нем большой талант. Хоть раз оказалось, что можно быть пророком в своем отечестве… Вы спрашивали о новостях? Давайте подвергнем обозрению tout le gratin[66]. Начнем с прелестной госпожи Жорж Мереутца. Как вы можете заметить, дуэт Мереутца превратился в постоянное трио. Но только для злых языков! На самом деле они остались идеальной супружеской парой. Госпожа Анни Мереутца — это непоколебимая добродетель. Добродетель, взращенная в провинции, и красота, выдержанная в холодильнике. Ничего не поделаешь! Я сочувствую бедняжке Скарлату. Несчастный Босие теряет время с упорством, достойным лучшего применения. Я, право, не понимаю, чего он добивается, Ни одна женщина в мире, mon prince, не стоит столько потерянного времени. «Que de longues histoires pour une si courte chose!»[67] Ибо, в конце концов, что та, что другая — даст ли она тебе много больше, чем любая?

Мирел Альказ болтал и клеветал, ангельски улыбаясь, с обычным невинным видом, словно беспристрастный и бескорыстный наблюдатель, для которого все странности и причуды на свете — лишь повод для забавных рассуждений и философских афоризмов. Ион Озун знал теперь, что скрывается за привлекательным обличьем этого кровного отпрыска Бухареста, всеобщего друга, всегда обязательного и веселого, всегда готового оказать услугу (медвежью!) оклеветанным людям и, может быть, чуточку болтливого, — знал, как врач, распознавший тайную отвратительную болезнь, и не мог подавить изумления, видя эти чистые, невинные глаза, слыша этот уверенный, ровный голос.

«Воля» привлекла читателей и завоевала авторитет. Но теперь Ион Озун знал, какой ценой это достигнуто. Ему было известно, что Мирел Альказ, ловко торгуя направо и налево независимостью «Воли», нажил себе внушительный дом в парке Филипеску, обставил его старинной мебелью, украсил настоящими персидскими коврами, а также множеством картин и скульптур, которые нахватал даром на выставках от художников в обмен на хвалебные рецензии. Знал Ион и то, что Мирел ныне заседает в правлениях трех весьма прибыльных фирм. Ион чувствовал себя сообщником, неразрывно связанным с судьбой газеты, поскольку именно в ней он завоевал репутацию талантливого полемиста и совсем недурно зарабатывал. Но он страшился перспективы скатиться еще ниже и в один прекрасный день, — по образу и подобию Мирела, — пойти на любую грязную сделку с безмятежной улыбкой на устах и без малейшего угрызения совести.

Два года назад Озун опубликовал сборник рассказов, который критика единодушно расхвалила. Все увидели в нем большую надежду литературы. Но на этом дело остановилось. Повседневные газетные статьи окончательно вымотали его. Он знал, что в Бухаресте, где так растрачивается время, он уже никогда не найдет в себе ни силы воли, ни покоя, чтобы сосредоточиться и написать вторую книгу. Именно поэтому он только что почувствовал себя очень неловко, проходя мимо Теофила Стериу, утонувшего своим тучным телом в глубоком кресле. Когда Ион ему поклонился, в маленьких, заплывших жиром глазах писателя как будто мелькнула не то ирония, не то жалость. Всего лишь промелькнула, а может быть, это только почудилось Озуну?

— У тебя глаза получше моих, Ионел, — отвлек его Мирел Альказ от этих неуместных размышлений. — Ну-ка, взгляни и помоги мне. Кто там сидит в соседней ложе с Хаджи-Иорданом? Я бы не хотел, чтобы мой отчет князю Антону остался незавершенным…

Озун пригляделся и сразу же узнал зрителей, сидевших в ложе.

— Это госпожа Эльвира Елефтереску со своими знаменитыми племянницами Лолой, Лулу и Лили, которые имели такой успех на благотворительном ревю в ролях пажей, боев, ковбоев, аргентинских танцоров — в чем угодно, кроме женских ролей.

— Совершенно верно! — подтвердил Мирел Альказ. — Я совершенно не узнаю госпожу Елефтереску с тех пор, как она подстриглась и выкрасила волосы в другой цвет радуги. А этих трех граций я всегда вижу только в одеяниях, подобающих грубому мужскому полу.

Затем он продолжал свой отчет:

— Госпожа Эльвира Елефтереску стала, mon prince, внушительнее тамбур-мажора. Короткая стрижка и перекраска волос омолодила ее на добрый десяток лет. Она выглядит теперь как тамбур-мажор — сверхсрочник. Но она безутешна! Эти три грации довели ее до седых волос и заставили сооружать себе новую прическу в ателье по ремонту и реставрации… Жаль, князь, что вы были в отсутствии и не видели благотворительного спектакля! Вся троица была очаровательна, в особенности Лола, которая спела песенку безумного короля Карла Шестого:

J’ai fait pipi dans le jardin Pour fair’ pousser les coccinelles…[68]

— А что толку? — продолжал Мирел Альказ. — Эти девушки, скроенные на мужской лад и обреченные носить юбку только по глупому капризу природы, ни за что не хотят выходить замуж. Будем надеяться, что, когда Джикэ снова станет министром юстиции, он сумеет подобрать им женихов из цвета адвокатуры. Иначе ему не будет покоя в доме… А в ложе рядом с ними, как вы видите, князь, сидит, как всегда, сияющий Хаджи-Иордан. Он недавно провернул еще одно дельце, которое принесло ему миллионов пятнадцать. Да и сейчас он потихоньку стряпает какую-то таинственную аферу крупного масштаба. Что-то с нефтью в Молдове, в районе Кэлимана. Надо будет мне поближе познакомиться с этим делом… Да, да! Как это у меня выскочило из головы?.. «Нефтяной»… Стойте, вспомнил: «Rumanian Company for the Development»[69], ну и так далее. В этом случае ему наплевать с высокого дерева на то, что там против него затевает дружище Джикэ. У него так защищен тыл, что бедняге Джикэ, Джикулец, Джикуликэ с ним тягаться не под силу. Только бы выдержали артерии Хаджи-Иордана и не лопнули, как трубы нефтяной скважины!