Избранное - Чезар Петреску

Гуцэ Мереуцэ, с нежной юности привыкший к своему носу, который рос вместе с ним, даже и не подозревал о мыслях жены. Он полюбовался узлом галстука и, сочтя себя вполне достойным супругом прелестной госпожи Мереутца, запечатлел на ее шее признательный поцелуй.

— Что это за дурацкие замашки лакея, который тискает служанку в углу? — возмутилась Ана. — Ты мне стер пудру своими губищами, присосался, как пиявка!

Гуцэ снова не нашел нужным протестовать.

Так пошло с первых же месяцев их брака. Ана никому не выдавала тайн своего домашнего очага. Она казалась вполне довольной мужем, часто пересказывала слова и мнения своего Жоржа — иногда даже остроты, которые сама выдумывала и приписывала ему. Поэтому в глазах всего общества они выглядели самой счастливой и дружной четой. «Идеальная пара!» — восхищались многие. Лишь брат, бунтарь Костя, перед тем как уйти от семьи, прозвал их: «насморк с кашлем».

Однако в домашней обстановке это идеальное супружество представало в совершенно ином виде. Прелестная госпожа Анни Мереутца, вероятно, раз по двадцать на день устраивала сцены, иногда иронические, иногда яростные, раздражаясь буквально из-за всего, что делал и чего не делал ее скучный, неуклюжий муж, косой, как заяц, и носатый, как слон. Но чем хуже обращалась с мужем Ана, тем больше влюблялся в жену Гуцэ. А это еще больше выводило ее из себя.

— Билеты у тебя? — спросила она, готовясь выйти.

— Нет у меня билетов. Они у Скарлата…

— Но ты хоть знаешь номер ложи?..

— И номера не знаю, дорогая!

Ана обернулась с порога, бросив на него уничтожающий взгляд.

— Ну разве ты не полный идиот? Как же мы пойдем? Будем бегать по всему театру, разыскивать ложу?

— Но, Анни, милая, чем же я виноват? Скарлат Босие нас пригласил. Билеты у него. Он сказал, что подождет нас у входа. Что я мог сделать?

— Значит, человек будет ждать на морозе?

— Не беспокойся, он прекрасно одет и не замерзнет! Я даже удивляюсь, как это человек без профессии, без всяких доходов, без определенных занятий носит меховую шубу в сто тысяч лей и каждый вечер проигрывает в клубе огромные суммы!

— Тебя многое удивляет!

— Да не только меня! Этому удивляются все, милая Анни! И удивляются и говорят…

— Ну и оставь эту заботу другим! Подивись-ка ты лучше на себя — до какой же низости ты дошел! Впрочем, пардон! Ты был таким от рождения!.. Как? Человек приглашает тебя в театр, ждет на холоде, в толпе зевак, которые не в состоянии купить билета, а ты еще злословишь на его счет, как кумушка с окраины! Ты бы лучше этому подивился! Ну, а теперь распорядись, чтобы потушили за нами свет в комнатах.

Гуцэ приказал горничной в кружевном фартучке потушить лампы и пошел за Аной по анфиладе просторных комнат с кубистской мебелью и мягкими коврами.

Он никогда даже не мечтал о таких апартаментах, о такой мебели и о такой горничной. Никогда не представлял себя рядом с красивой женщиной, чьи туалеты подробно описываются в светской рубрике «Весь Бухарест». Все это далеко превосходило его простые, непритязательные мечтания. Но вместо того чтобы чувствовать себя счастливым, он жил в постоянном смутном страхе, под гнетом какой-то неизвестной опасности.

Ана таскала его на спектакли и балы, на скачки и приемы, на ужины и благотворительные спектакли, а он тосковал по тем временам, когда, по-холостяцки облачившись, правда, не в шаровары и шлепанцы, а в старый сюртук поверх вышитой сорочки и в домашние туфли, он почитывал «Универсул», сидя у печки в снятой помесячно комнате захолустного городка в Добрудже. Тогда жизнь казалась ему прочной и основательной, не таила в себе никаких неожиданностей.

Теперь же, чуя недоброе, он вздрагивал каждое утро при пробуждении, словно приговоренный к смерти на заре перед казнью.

Он не мог объяснить себе, откуда взялось это ощущение, но предчувствовал, что рано или поздно нечто страшное и неотвратимое положит конец этой жизни, которой он не заслужил и которая была ему не по плечу.

— Сядь же наконец! И подбери свои ножищи! — буркнула Ана в автомобиле.

Гуцэ подобрал ноги и закурил.

Ана кашлянула.

— Теперь ты решил меня задушить!

Гуцэ Мереуцэ раздавил сигарету в выдвижной пепельнице и смолчал. Молчала и Ана, пристально глядя перед собой и зная, что на нее засматриваются сейчас все прохожие на Каля-Викторией.

Это был час, когда весь Бухарест, захлопнув окошечки банков, двери магазинов и десяти тысяч контор, отложив на двенадцать часов деловые хлопоты, бросается в вихрь развлечений. Парочки спешили на автомобилях в театры, кинематографы, клубы и кабаре. Изменились одежда и облик прохожих. Весь день люди с перекошенными от напряжения лицами стремились заработать, урвать побольше. А теперь, получив передышку на вечер, они с нетерпеливым, болезненным блеском в глазах мчались куда-то, чтобы растратить с трудом заработанные деньги. Но и в эти слишком короткие часы их преследовали страхи, отсроченные до завтрашнего пробуждения: «В одиннадцать часов явиться в министерство!.. Делегация мельников… Истекает срок векселя в банке!.. Запрос Дуки[62] в палате!.. Взнос за мебель!.. Если Гольдштейн откажется дать больше восьмисот тысяч, я прекращу переговоры!.. Будет форменной катастрофой, если горнорудные акции упадут еще на тридцать пунктов!.. Единственный выход: если банк в Браиле согласится взять в залог пшеницу!.. Заказ на поставки для военного министерства мог бы разрешить все трудности! Все требует и требует денег, а откуда я столько возьму?.. Если с каждого кубического метра — сорок лей комиссионных, то с двух тысяч кубометров получится кругленькая сумма!.. Вексель! Коммерческий банк! Решица![63] Финансы! Налог! Секвестр! Отступные! Цифры, цифры, цифры!» Обрывки мыслей и вопросов мечутся в мозгу, как еще не отстоявшийся осадок сегодняшней борьбы и как подсознательная подготовка к завтрашним острым схваткам; но люди гонят от себя мысли и вопросы, топят их в