Избранное - Чезар Петреску

— Опять вставали? — рассердилась она еще у порога. — Придется привязывать вас к кровати! А, понимаю, — усмехнулась она, подойдя поближе. — Ваша милость изволила прихорашиваться!

— Я был похож на факира! — защищался Ион Озун. — Да к тому же мне скучно! Скучно! Подумайте, мадемуазель Соня, ведь на дворе весна, а мне же не сто лет…

— Лучше примите лекарства!

— Да я принимал… — безмятежно соврал Ион Озун.

Соня Виишоряну недоверчиво проверила скляночки.

— Что-то не похоже… Все больные просто ужасны! Едва начинают выздоравливать, как пренебрегают лекарствами, которые их спасли… Скажите честно: принимали вы их или нет?

— Честно говоря, забыл… — признался Ион Озун.

— Я так и знала! Его милость забыли. Изволили заниматься своей внешностью!

Соня Виишоряну налила лекарства на ложечку; Ион нехотя выпил. Между актрисой и больным установилось чисто мужское товарищество, и Соня, пользуясь завоеванным правом, безжалостно муштровала Иона. Впервые нашелся мужчина, который подчинялся ей. Правда, этот мужчина воскрес из мертвых, и она помогла этому чуду свершиться. При нем она забывала, что она женщина и что он, Ион, мужчина, которому не сто лет. Она входила к нему в небрежно запахнутом халатике, причесывалась в его комнате и даже просила его застегнуть ей пуговички корсажа на спине, собираясь в город.

— Вот теперь я чувствую, что набираюсь сил! — объявил Ион Озун. — Я понял это, когда меня впервые потянуло к сигарете… Когда вы разрешите мне курить?

— Это еще что! — рассердилась Соня. — Чтоб я этого и не слышала! Будьте благоразумны…

— Ладно! Придется мне пошарить по карманам, не найдется ли завалящего окурка…

— Я уж заранее обшарила ваши карманы.

— Ой, в какое рабство я попал! — пожаловался Ион Озун.

Соня Виишоряну не обратила никакого внимания на сетования больного и, усевшись на край кровати, заговорила о том, что с утра накипело у нее на душе:

— Послушайте, что я расскажу. Ваш дружок, господин Бикэ, сейчас в Тимишоаре. Я получила от него открытку. Он дублер Тони Буландра. Вот уж кто не страдает от излишней скромности!

— У него есть талант, — возразил Ион Озун, отодвигаясь к стенке, чтобы дать местечко Соне. — Талант и вера в себя. Уверенность — вот чего в первую очередь не хватает вам, барышня.

— Вам легко говорить. Для мужчины в театре достаточно иметь талант и быть трудолюбивым… А для нас это потруднее. Вы не можете себе представить, на какие мерзости приходится закрывать глаза, если хочешь получить роль. А когда получишь, начинается кое-что похуже…

Говоря, Соня Виишоряну жестикулировала так, что полы халата распахнулись и обнажили пухлое белое тело с бархатистой кожей и соблазнительными складочками. Груди были слишком большими, но молодо и крепко торчали в стороны. При каждом ее движении открывались подмышки с шелковистыми черными волосами. Ион Озун не мог отвести глаз. До сих пор ему казалось, что у блондинок должны быть светлые волосы и под мышками…

— Вот так я и потеряла роль два года назад — продолжала рассказывать Соня.

Ион Озун сквозь тонкое одеяло чувствовал жар молодого, плотно сбитого тела. Все существо его сосредоточилось во взгляде: он пожирал глазами округлые линии, обрисовывавшиеся при каждом жесте, ложбинку между грудей, невидимые изгибы ниже, там, где черный шелковый халатик был прижат коленями. И внезапно, когда Соня Виишоряну рассказывала с наибольшим пылом, он одной рукой обхватил ее шею, а другой сдавил грудь и стал целовать, до крови кусая ей губы.

Женщина вырвалась и вскочила, полуобнаженная после этой борьбы.

— Да что на тебя нашло! — крикнула она, тяжело дыша и вытирая пот. — И ты тоже?.. Что за грязь! — От неожиданности и негодования она не могла найти слов. — Это просто неслыханно! Все вы — скоты! Скоты! И ты тоже! А я-то целых три недели… Да как мне теперь на тебя смотреть! — Она стояла посреди комнаты, дрожащими руками кое-как запахивая халат и глотая слезы. — Да как ты посмел сделать это? — Она было всплеснула руками, но, опомнившись, сейчас же опустила их и снова запахнула халат. — Ты — единственный мужчина, который не делал этого!

Ион Озун, побледнев, попытался улыбнуться как можно равнодушнее.

— Зачем весь этот театр? — пробормотал он. — Ты же сама говорила, что это с тобой не раз случалось. Я-то ведь не первый.

Говоря, он силился подчеркнуть смешную сторону в этом взрыве негодования, чтобы найти для себя извинение на будущее. Но перед ним стояла оскорбленная и униженная женщина, и не было ничего смешного ни в ее полноте, ни в ярости, ибо возмущение преобразило ее.

Когда дверь за Соней Виишоряну захлопнулась, Ион Озун остался лежать неподвижно, устремив глаза в потолок.

…Зачем он сделал это? Какой злой, безумный дух вселился в него?..

Он закрыл руками лицо и пролежал так час, может быть, и два, отняв руки от лица, только когда дверь широко распахнулась.

На пороге стоял Костя Липан. Он швырнул шляпу.

— Уфф! Сколько времени я вас ищу!.. Я вырвался! Начисто поссорился со своими! Я от них ушел! Я свободен! Свободен!

Но, оробев от холодной неподвижности Иона Озуна, он заговорил спокойнее, и его порыв радости сразу сник:

— Пожалуйста, простите меня… Мне некому больше рассказать… Мне необходимо было с кем-то поделиться. Я искал вас в редакции газеты, но мне сказали, что вы больны. Я узнал ваш адрес и сразу прибежал.

На лице Иона Озуна не дрогнул ни один мускул. Все его мысли сосредоточились на одном вопросе: «Зачем я сделал это? Что за безумие на меня накатило?..»

Костя продолжал уже без прежнего одушевления, словно рассказ больше не интересовал его:

— Представьте себе! Я порвал с семьей! Я ушел из дома… покончил с ними… Но