Избранное - Чезар Петреску

Сколько времени прошло с тех пор? День? Неделя? Месяц? Кто-то раздел и уложил его, кто-то придвинул кровать поближе к распахнутому окну. Но кто и когда? У него нет близких в этом городе. А тут — цветы и лекарства на столике. И журналы, пахнущие типографской краской.

Ион машинально протянул руку и надорвал бандероли. Он увидел свое имя и свой рассказ. Снова — его имя и другой его рассказ. Теофил Стериу сдержал слово. Но странно! Все это сейчас ему совсем чуждо. Это отпало, словно сухие ветки. А ведь раньше этот миг показался бы ему самым прекрасным в жизни.

Теперь же ему больше всего на свете хотелось увидеть весну.

Он приподнялся и сполз с кровати, едва не упав от слабости. У него закружилась голова, когда он посмотрел себе под ноги. А ноги, — да его ли эти тощие ноги? — они, того и гляди, сломаются. Весь в поту от усилий, он дотащился до окна и, припав грудью к подоконнику, стал впивать в себя весенний мир.

Он по-прежнему видел только клочок неба — но такого глубокого! Видел и облачко, крошечное, словно перламутровая раковинка, плывущее в лазурном небе.

Напротив — обшарпанная, уродливая стена. Внизу, в ящике для мусора, роется среди отбросов бездомная кошка. Она мяучит и удирает с рыбьей костью.

Ион отворачивается от противного зрелища. Вся весна сейчас — в лазурной глуби небес и в тополе с маленькими закругленными листочками. Он может дотянуться до них рукой. Ион срывает листик и жует его. Во рту остается клейкий сладковато-кислый вкус. Там, дома, в окно к нему смотрела липа, а не тополь. Другое дерево, корни которого уходили в другую, более щедрую землю. Могучая, тенистая липа у порога! Из ее срезанных ветвей он мастерил дудки. Нежное сорванное лыко было на вкус таким же клейким, кисловато-сладким. Он набирал веточек, усаживался на куче шлака и старого железа у соседней кузницы и мастерил дудочки для всех ребят своей слободки. Молоты звонко били о наковальню: банг, банг! Пахло жженым копытом. Но весной поля вокруг расстилались под ногами мягкой, как бархат, травой. И абрикосовые деревья перебрасывали через частоколы свои бело-розовые цветы — волшебно-белые, нежно-розовые. Ребята ходили на приречные луга собирать ландыши. Таких весен уже никогда больше не будет… А здесь — угрюмая шероховатая стена с узкими окнами клозетов. И мусорный ящик под окном.

Ион устал. Как пьянит этот воздух! Словно крепкое вино.

Он поплелся назад, цепляясь за стену, повалился на кровать и натянул одеяло до подбородка.

Он продолжал смотреть в открытое окно, пытаясь собрать разбегающиеся мысли… Еще одна букашка внезапно влетела в комнату и свалилась ему на одеяло. Она тут же принялась начищать свои золотистые надкрылья, шевеля длинными усиками со странными бархатистыми кисточками на концах. Что это за букашка? Он никогда раньше не видал таких изящных насекомых с такой красивой окраской. Ион поднял руку, чтобы посадить букашку на ладонь и полюбоваться ею поближе, но она вдруг раскрыла крылья, взвилась к окну и улетела как стрела, унеся с собой всю радость весны и оставив Иона одного, совсем одного на одре болезни. К горлу подкатил комок, Ион судорожно глотнул… В сумятице мыслей никак не прояснялся один непрестанно возвращающийся вопрос. Да не один — сотня вопросов, связанных друг с другом. Он попытался припомнить помедленнее, с самого начала:

«Когда я рухнул на постель одетым…»

Но дальше этого дело не шло, и он снова провалился в черное бездонное озеро. И там снова появилась безликая женщина, которая стучала костлявым пальцем ему в висок. Та незнакомка, самоубийца, что умерла здесь. Привидение. Вот она уже наклоняется, готовясь ударить: тук-тук! Нет, только не это! Только не это!

Он собрал последние силы, чтобы отогнать видение, открыл глаза — и готовый сорваться крик замер у него на губах.

Над ним с улыбкой склонилось круглое, румяное, счастливое лицо:

— Христос воскресе, господин Озун!

Положив на колени зеркальце и тазик, Ион Озун усердно намыливал себе лицо, готовясь побриться. Дядюшка-писарь Тэсикэ всегда поучал его: «Бороду намылил — сразу полдела, бабу отлупил — сразу поумнела».

Дядюшка-писарь говорил это в шутку; что касается второй половины пословицы, то он никогда не задел жены даже цветочком, хотя, тоже в шутку, грозился запустить в нее горшочком с геранью, стоявшем на окне. Но относительно бритвы и мыла он был целиком прав, в чем его племянник имел возможность неоднократно убедиться на собственном опыте, — с тех пор, как сбрил со своих щек первый пушок и стал приглядываться к девушкам. Вот и сейчас Ион намыливал подбородок с таким напряженным вниманием, словно готовился к бог весть какой серьезной и решительной операции. Затем он принялся водить безопасной бритвой сверху вниз, но рука у него дрожала и быстро уставала.

Швейная машинка стучит в глубине коридора. Заика-студент повторяет параграфы. Кто-то хриплым голосом спрашивает того господина, который храпит.

Ион Озун снова полностью включился в жизнь берлоги папаши Панайоти. Его опять раздражают шумы. Опять он знает, кто вышел и кто пришел. Ночью он слышит по углам шелестенье множества черных тараканов. Весна властно зовет его на улицу, а он все еще пленник постели и вынужден воссоздавать по звукам жизнь маленького, пошлого и душного мирка, ограниченного узким коридором с двенадцатью дверями и двенадцатью бедными жильцами…

Ну вот наконец он кончил! Теперь у него хоть мало-мальски сносный вид!..

Он поднимается на ноги, чтобы поставить тазик. На обратном пути он смотрится в зеркало, отражающее его в длинной ночной рубашке до колен. До чего тощ — настоящее привидение! Он придвигается поближе и разглядывает глубоко запавшие глаза. Вылитый Лазарь, восставший в саване из гроба!

Услышав шаги у двери, он быстро скользнул в постель и смирно улегся под одеяло. Соня Виишоряну снова будет журить его. Не позволяет сделать и шага без разрешения.