Избранное - Чезар Петреску

«Оно и видно!» — чуть было не ответила Ана, но сказала она вслух совсем другое:

— Столица чересчур возбуждает всякого рода тщеславие. Настоящие характеры формируются только в провинции. Там человек становится глубже. А главное — имеет возможность познать себя и закалиться.

— Именно так, мадемуазель, — обрадовался Гуцэ, немедленно сочтя себя личностью с сильным характером, отстоявшимся и перестоявшимся в провинции.

Но на этом его красноречие иссякло, и он снова замолчал.

Ана Липан полюбовалась собой в зеркальце, вынула из сумочки губную помаду и подкрасила губы. Гуцэ Мереуцэ уставился на нее восхищенными глазами сторожевого пса из добруджанских овчарен, где он однажды, во время судебного следствия, полакомился отменной брынзой.

Из глубины зала Эльвира Елефтереску посматривала на них с покровительственным одобрением: «Прелестная парочка! Они рождены друг для друга!» И поднявшись с места, она, шурша своей шелковой броней, отправилась к танцующим парочкам, чтобы поощрять других будущих счастливцев.

Джаз взвыл еще громче. После двухчасового почти непрерывного неистовства, казалось, новый порыв нервного возбуждения, новый спазм бешеной одержимости вновь охватил всех присутствующих, подстегнув пятерых музыкантов. От грохота барабана зазвенели стекла, саксофон заливался рыданиями, перешедшими в гортанный хохот, клавиши рояля извергали потоки звуков; к реву музыки присоединились гиканье и свист танцующих в такт судорожному дерганью джаза. Пудра расплылась на лицах, с ресниц сползла черная краска, растекаясь вокруг глаз, воротнички взмокли, пальцы оставляли влажные отпечатки на платьях — но все продолжали безостановочно кружиться, топча ногами липкую начинку пирожных и конфеты с ликером.

Среди этой грохочущей сумятицы невозмутимо расхаживал князь Антон Мушат, заложив руки за спину, словно арабский эмир на европейской выставке. К нему подошел Мирел Альказ.

— Прежде чем уйти, я хочу выразить нижайшее почтение хозяйке, mon prince. Жаль, что вы не присутствовали на политико-экономико-финансовом совещании! Этакую сценку не каждый день увидишь!

— Меня оставляют равнодушным подобные сцены, дорогой Мирел, — отозвался князь Антон, беря Альказа под руку. — Я никогда не захожу туда. Я ничего в этом не понимаю и не питаю никакого пристрастия к такого рода интригам, лишенным всякой тонкости. Достаточно того, что мой кузен Барбу никогда не упускает подобного случая… Для этого он родился, для этого и живет! Когда ему случается подвезти меня сюда на автомобиле, мы расстаемся при входе и встречаемся у выхода. Меня гораздо больше забавляет смотреть на молодых.

— Но вы же говорили, что презираете современную молодежь, которая, по вашим словам, лишена всякого стиля. Еще на днях вы ушли отсюда возмущенным, метали громы и молнии! — напомнил Мирел Альказ.

Князь Антон Мушат обвел взглядом через монокль судорожно дергающийся зал и улыбнулся.

— Да, возмущался — и все же прихожу сюда. Эта молодежь, дорогой Альказ, и раздражает и привлекает меня. Раздражает, ибо в ней нет ни тайны, ни стиля. А притягивает, потому что она проходит сквозь жизнь, как пушечный снаряд… Я пытаюсь понять ее! И поскольку мне это не удается, то я увлекаюсь ею, как всякой неразрешимой проблемой, от которой отказываешься вечером, но вновь берешься за нее поутру.

— Развлечения, чувства и удовольствия других людей, всегда кажутся нам нелепыми, mon prince! — афористически изрек Мирел Альказ. — Тем более это относится к чужим порокам и притязаниям.

— Возможно!.. Во всяком случае, женщины и сейчас очаровательны, как и раньше. Но и их я не понимаю… В мое время их сердце было элегическим убежищем, А теперь в их сердцах грохочет джаз. Они — точный слепок сегодняшних мужчин, которые разучились их любить. Мужчины лишь пользуются женщинами, за неимением времени их завоевывать. Грубостью они их берут и расстаются с ними столь же грубо… В мое допотопное время — перед войной — мужчина зачастую добивался славы и успеха для того, чтобы соблазнить женщину или чтобы пожертвовать этим во имя женщины. А теперь все сводится к альковным делам. Альковным в фигуральном смысле, ибо в современной холостяцкой квартире прежним альковам нет места. Любовь — это незначительная деталь между двумя поездками на автомобиле и танцевальной вечеринкой. Приглядись внимательней… Что бросается в глаза, когда ты наблюдаешь эти тридцать — сорок парочек, вертящихся тут в акробатическом ритме?

Мирел Альказ посмотрел, но ничего не заметил. Пожав плечами, он признался:

— У меня нет ни на грош наблюдательности, mon prince, хоть этого настоятельно требует моя профессия.

— Ты не наблюдателен, так как идешь в ногу с временем, дорогой Мирел, и ты лет на тридцать моложе меня. А у меня есть перспектива! Я отстал и поэтому располагаю перспективой… И вот я смотрю и поражаюсь: все молчат! Это лишь тела, прильнувшие друг к другу. Утрачена прелесть беседы, вся изысканность этой дуэли на тонких клинках… Им нечем поделиться: ни мыслью, ни чувством… Эта жизнь под рокот тамтама не допускает разговоров. Здесь грохочет джаз, на дороге — стреляют выхлопными газами машины… Да и о чем им говорить? Что высказать? В их смехе нет иронии, удовольствия их примитивны. У меня есть племянник, сын кузена Барбу. Впрочем, прекрасный юноша. Он всегда поддразнивает меня, когда я предаюсь воспоминаниям молодости, и удивляется, как это я сумел в те времена промотать три состояния. Удивляется, как можно было жить, когда не существовало автомобилей, самолетов, моторных яхт… Для этой молодежи жизнь — спорт, а весь свет — беговая дорожка. Все их честолюбие — шоссейная гонка в прямом и переносном смысле. Видя впереди себя автомобиль, гонщики прижимают его к обочине и нахально выскакивают вперед… Но вот и госпожа Елефтереску! В ней еще сохранился романтизм эпохи вальсов и первых танго.

— Вы тут злословите о моих детях, князь, и вы, господин Альказ, с вашей журналистской нескромностью! — Госпожа Елефтереску погрозила им пальцем с претензией на ребяческое кокетство, отнюдь не идущее к ее массивным формам.

— О нет, сударыня! — в один голос запротестовали оба. — Напротив, мы восхищались этим бурным оживлением.

— А особенно восхищались очаровательными девушками и женщинами, — добавил князь Мушат. — Я просто не постигаю, как вы отыскали столько красавиц в Бухаресте. Уверен, что ни одна сегодня не осталась дома.

— Вы неисправимы, князь. Берегитесь! Les hommes qui regardent les femmes