Избранное - Чезар Петреску

Они не отличались красотой, хотя Эльвира Елефтереску, говоря об этой троице, никогда не упускала случая намекнуть на трех мифологических граций. Слишком уж мужеподобные, костистые и мускулистые грации! Однако они отнеслись к Ане весьма по-дружески и осыпали ее градом комплиментов, словно тремя залпами разноцветных конфетти.

— А я уж удивлялся, почему ты запаздываешь, — говорил Джикэ Елефтереску, покровительственно положив руку на плечо сутулого, подслеповатого Константина Липана и ведя его в гостиную, предназначенную для серьезных разговоров. — Тут у меня собралось несколько приятелей, которые очень хотят с тобой познакомиться. Начнем с князя Барбу Мушата…

— Я в восторге от знакомства с нашим великим инквизитором! — сердечно пожал ему руку Барбу Мушат, высокий широкоплечий мужчина, одевавшийся нарочито небрежно и отпустивший длиннющую бороду, дабы придать себе возможно более демократический вид и заставить публику забыть о фамильном гербе, об аристократической родословной и всей прочей суетности, столь дорогой сердцу его разорившегося кузена Антона.

— …профессор доктор Михайл Поп-Спэтарул…

Человек с твердым бронзовым профилем протянул сухие пальцы и слегка наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где он видел этого пресного и бесцветного, плюгавого и серого субъекта.

— …Мирел Альказ, политический директор «Воли»…

— …который послал вам несколько безобидных стрел, господин генеральный прокурор! — добавил со своей обычной непринужденной улыбкой свежевыбритый и одетый с иголочки Мирел Альказ. — Бесплатная реклама, господин Липан! Царапины «Воли» — самая лучшая реклама.

— Фреди Гольдам.

Банкир в американских очках, с мягкими, расплывшимися чертами лица пожал руку Константина Липана пухлыми, влажными от пота пальцами.

— …генерал Игнациу Заломит, доктор Ионеску-Стрехая, господин Евгение Кондоритиос, директор фирмы «Кондоритиос и Макридиан» в Салониках, Стэникэ Цифеску, наш влиятельный выборщик из Влашки, — ну, пока и все… Садись, пожалуйста. Чай? Ликер? Вино или шампанское?

Константин Липан осторожно уселся на стул, как всегда, лишь на три четверти сиденья, и ответил со скромностью расчетливого пассажира в вокзальном буфете:

— Мне, пожалуйста, чашечку черного кофе. Если можно, немного сахару.

Все посмотрели на него с одинаковым удивлением.

Они ожидали увидеть жестокого судью, выносившего столь быстрые и безжалостные обвинительные заключения. А перед ними сидел робкий близорукий человек с незначительной внешностью сверхштатного писаря, состарившегося без надежды на повышение.

У доктора Поп-Спэтарул разгладилась морщина на лбу. Теперь он вспомнил отца семейства в поезде нынче осенью; это была скучная парочка, тащившая с собой кучу назойливых детей, среди которых выделялась одна девочка, словно неукрощенный тигренок в одной клетке с унылыми, покорными домашними животными.

Он рассмотрел Липана более внимательно. Затем по привычке обвел взглядом всех присутствующих. Все их скрытые язвы были ему известны. Словно духовник, он ведал тайные страдания, нелепые слабости, предвидел неизбежный беспощадный конец. И на всех них в равной мере он распространял и свою жестокую проницательность, и благородное профессиональное сострадание светского исповедника.

— Мы как раз говорили о процессе «Осиас — Младовяну — Континентальный банк»! — сказал Мирел Альказ; откинувшись на спинку низенького кресла и заложив ногу на ногу, он тщательно расправил складку брюк чуть повыше тонких прозрачных, почти женских носков. — Я не знаю, оказал ли этот процесс услугу правительству…

— Правосудие не имеет права задаваться вопросом, оказывает ли оно услугу правительству, — вскинулся, словно укушенный осой, Константин Липан, протирая платком стекла очков, чтобы получше вглядеться в политического директора «Воли».

— Я и не хотел сказать этого! — возразил, ангельски улыбаясь, Мирел Альказ… — Я хотел сказать, что не знаю, в какой мере это оказало услугу правительству, но твердо знаю, что оказало огромную услугу прессе… Тираж газет сразу подскочил. А это доказывает, что все жаждут справедливости. Именно в связи с этим я расстался с газетой, где работал со дня ее возникновения, и предпочел основать другую, свободную и в духе времени. Вы, быть может, заметили, господин генеральный прокурор, что если «Воля» и позволяла себе безобидные выпады в адрес правосудия, то делала это как раз в тех случаях, когда казалось, что правосудие колеблется. Мы стремились создать благоприятную атмосферу для энергичных и мужественных начинаний.

— Милостивый государь, правосудию нет дела до благоприятной или неблагоприятной атмосферы! — продолжал упорствовать Константин Липан. — Оно выполняет свой долг и тогда, когда общественное мнение, введенное в заблуждение, видит жертвы там, где есть только преступники.

«А я верно разгадал его! — думал Мирел Альказ, причисляя Липана к разряду тех людей, в среде которых журналист жил, знал их уязвимые места и не упускал случая этим пользоваться. — Это лицемер, опасный тип, холодный и хитрый, у которого все продумано и рассчитано. Он нацепил на себя маску фанатического слуги правосудия, поджидая, пока не представится случай с шумом подать в отставку и немедленно вступить в какую-нибудь оппозиционную партию. Даже одет он с ханжеским убожеством. Копит денежки неизвестно каким путем, а потом через несколько лет окажется, что он строит себе четырехэтажный дом, записанный на имя жены…»

Так думал он с привычным профессиональным цинизмом, но говорил вслух нечто совсем другое:

— Полностью согласен с вами, господин Липан! Правосудию, подлинному, честному и непримиримому правосудию нет дела до благоприятной или неблагоприятной атмосферы, в которой развертывается его деятельность. Оно действует согласно собственной совести. Однако бывают счастливые совпадения, когда хорошо осведомленное общественное мнение предвосхищает намерения правосудия. И мы надеемся, что будем удовлетворены — я говорю сейчас от имени общественного мнения! — через несколько дней, когда правосудие даст свое заключение по делу, которое до сих пор избегали затрагивать все ваши предшественники.

— Если я не ошибаюсь, вы имеете в виду дело нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан»? — вмешался о хорошо разыгранной наивностью Фреди Гольдам.

— Может быть, об этом, а может, и о чем-нибудь другом! — парировал с такой же непринужденностью Мирел Альказ.

— Это дело чрезвычайно щекотливое, — высказал свое мнение князь Барбу Мушат. — Ведь Иордан Хаджи-Иордан…

— Он здесь! — по-театральному прозвучал бас самого Иордана Хаджи-Иордана, который собственной персоной появился на пороге гостиной. — Он