Избранное - Чезар Петреску

«Смотрите, какой бюст! Какая талия! Какие глазки и изящная ножка! Заметьте, мы к тому же ждем наследство! У нас есть богатая тетушка, которая, даст бог, скоро издохнет…» Ты что, не видишь этого, Сабина? Не слышишь и не понимаешь? Неужели ты не видишь, что я желал бы для тебя иной судьбы? Ты заслуживаешь другого, Сабина…

— Ты всегда всем недоволен, всегда…

— А чем мне быть довольным? Я задыхаюсь здесь, в этой обстановке… Посмотри сама: мы переехали со всей старой рухлядью, претенциозной, жалкой, изношенной мебелью, среди которой мы выросли, и мама с папой поспешили расставить ее точно так же, как раньше, словно в историческом музее, чтобы воссоздать отвратительную атмосферу жизни мелких, трусливых провинциальных мещан. Повседневное малодушие кажется им повседневным героизмом… Честны они? Да! Папа — это неподкупный судья и, по словам газет, генеральный прокурор, которого боятся, как давно никого не боялись… Однако это не мешает ему восхищаться таким ничтожеством, таким мерзавцем самой подлой породы, как Джикэ Елефтереску; папе льстит, что он принят в доме министра, и он будет признателен, если тот подыщет дурака, который посватается к нашей высокомерной Ане! Добродетель не мешает отцу завидовать тем, кто не столь добродетелен, но осмеливается идти на риск и пробить себе дорогу. Печальная это добродетель, Сабина, если она привела лишь к тому, что сын ненавидит и презирает родителей!.. Да отчего же ты плачешь? Что это за ребячество?..

Сабина, уткнув лицо в сгиб руки, заливалась горючими слезами.

— Ты… ты невозможный человек, Костя! Ты хочешь, чтобы и я тоже их разлюбила… Я не буду больше тебя слушать… Ты просто… Я не могу даже сказать, каким ты мне кажешься, когда так говоришь…

— Я чудовище, да? Произнеси это слово, Сабина! Вот так и рождаются иногда в самых смиренных и безобидных семьях змееныши… Но когда-нибудь ты поймешь меня… Когда и тебя начнет душить эта жизнь в почтенном семействе, жизнь, сотканная из мелочных расчетов, зависти и тщеславия. Ну, а сейчас будь умной и послушной девочкой и вытри слезы…

Костя захлопнул книгу и, подойдя к сестре, вытер ей глаза платком. Затем приподнял ей голову за подбородок и грустно посмотрел в ее блестящие черные глаза. Глаза цвета галош «Треторн».

— Я убегу отсюда! — вымолвил он дрожащим голосом. — Уйду и сам построю свою жизнь… Но ты, Сабина, ты?.. Ты останешься их пленницей… Пойми, как мне это больно…

— Когда ты уходишь? — испугалась Сабина.

— Не бойся. Не сегодня и не завтра. Через месяц-два, когда никому и ничем не буду обязан. Ну, а пока давай я лучше помогу тебе с переводом. Ты видишь — я не забыл!

— Сейчас! — обрадовалась Сабина, с детским непостоянством перейдя от слез к веселью. — Подожди минутку, я только принесу книгу и тетрадку.

Она умчалась, вернулась с учебниками и пристроилась у стола, покрытого клетчатой клеенкой. Костя открыл книгу и стал диктовать:

— «At vero aspectu — при этом зрелище, Aeneus obmutuit amens — Эней онемел, оцепенел, потерял рассудок; comoeque erectae — волосы у него встали дыбом, horrore от ужаса… et vox hoesit faucibus»…

Сабина записывала, но то и дело отвлекалась: покусывая своими маленькими зубками мягкое дерево карандаша «Фабер № 3» и полузакрыв глаза, она с восхищением мысленно созерцала образ Анни в воздушном, тонком платье, словно в голубом пастельном облачке. Ей виделась Анни посреди празднично освещенного салона, окруженная фотогеничными юношами спортивного типа, Анни, за которой, словно шлейф, влеклись завистливые взгляды других женщин. Что бы там ни говорил Костя, жизнь вовсе не всегда мрачна и отвратительна! Так может казаться лишь ворчуну и брюзге, вроде него!..

— Как ты сказал, Костя? Повтори, пожалуйста, еще раз!

— «Nox erat — была ночь, et corpora fessa — и усталые тела, carpebant per terras — лежа на земле, soporem placidum — вкушали спокойный сон, silvaeque et aequora…»

* * *

В салоне госпожи Елефтереску события развивались не совсем так, как это представлялось Сабине, словно в эффектном фильме. Появление Анни не вызвало никакого волнения. Оно прошло незамеченным, поскольку собравшееся общество было многочисленным и весьма пестрым.

Вечеринки эти были изобретением и слабостью госпожи Эльвиры Елефтереску, высокой пышной дамы с внешностью конного жандарма и душой невинного младенца. Госпожа Эльвира испытывала непреодолимое пристрастие ко всякого рода светским событиям: балам и похоронам, вечерам и премьерам, приемам и вернисажам. Но наибольшее предпочтение оказывала она помолвкам и свадьбам. Детей у нее не было, но зато обнаружилось бесчисленное количество крестников и крестниц, племянников и племянниц, кузенов и кузин до двенадцатого колена родства, и чем более далекими и неопределенными были эти кровные связи, тем более неимущими и обиженными судьбой оказывались родственники. И тут госпожу Елефтереску охватила страсть к устройству браков. Вся вселенная представилась ей неисчерпаемым источником возможных супружеских «партий». Полнейшим счастьем светилось ее лицо, когда она в священной роли посаженой матери на свадьбе, стоя по правую руку жениха, зачастую гораздо менее взволнованного, и держа огромную свечу, увитую цветами и белыми лентами, со слезами радости на глазах наблюдала за обрядом обмена кольцами или же подпрыгивающими шажками обходила аналой под звуки древнего православного псалма «Исайя, ликуй!».

Для удовлетворения этой страсти к матримониальным проектам и стала госпожа Эльвира устраивать свои танцевальные вечера, которые посещало весьма странное и очень смешанное общество.

Проницательным оком хозяйка примечала в гостье и госте, едва успевших познакомиться, тайные признаки того, что они рождены друг для друга и что удел их в земной юдоли свершится лишь после того, как на них наденут брачные венцы. Придя к такому выводу, госпожа Елефтереску не давала себе ни отдыха, ни сроку, изыскивая всевозможные явные и тайные ходы, чтобы помочь судьбе в ее скрытых предначертаниях.

Джикэ Елефтереску вначале недовольно морщился, видя, как его дом превращается в постоянный дансинг. Но потом он сообразил, что это может послужить ему наилучшим безобидным прикрытием для запутывания и распутывания самых сложных политических сетей. Приглашала-то жена, а не он! Сам же он держал себя на положения гостя, пожимая плечами и подтрунивая над