Избранное - Чезар Петреску

образом воплощала волю совершенно бесцветной посредственности, желавшей наложить лапу на министерский портфель. Этот человек, ставший собственником и директором «Универсула» по наследству и благодаря приданому жены, не мог больше ждать. Теперь или никогда! Поэтому-то он так щедро поддержал боевой дух молодого поколения. Вы мне, а я — вам! Это прекрасно знал Мирел Альказ. Это позже предстояло понять и Иону Озуну.

Ну, а пока юный боец спускался по лестнице в полном восторге, держа в руках ордер на получение тысячи лей и разыскивая административный отдел. Он говорил себе, что жизнь подчас бывает просто фантастической! Всего шесть часов назад он не видел никакого выхода. Бродил по улицам, помышляя о самоубийстве. И вдруг сумрак внезапно прояснился. Злой рок, который до сих пор подвергал его яростным гонениям, словно устал или смягчился и отозвал всех враждебных духов: «Оставьте его! Я отказываюсь от него! Пусть теперь все пойдет, как он мечтал!» И вот, как во сне, все стало реальностью, со всех сторон к нему спешат на помощь, играючи сметая препятствия.

— Будьте так добры, сударь… Где здесь можно сдать объявление?

У юноши, который обратился с этим вопросом, было знакомое лицо. Ион Озун не знал, где принимают объявления, поскольку он и сам в первый раз явился во внушительное здание «Универсула» и наудачу искал административный отдел.

Тем не менее он уверенно заявил:

— Пройдемте со мной. Вот здесь, налево…

Он действительно отгадал. Надпись над дверью гласила: «Административный отдел».

Юноша с благодарностью поклонился. После минутного колебания он заговорил снова:

— Мне кажется, мы знакомы. Вы — господин Ион Озун, журналист, не правда ли?

— Я самый!

— Вы же мой спаситель, господин Озун! Если вы припомните, этой осенью, когда поезд раздавил женщину, вы оттащили меня с рельсов… Шел экспресс, и еще секунда…

— Теперь припоминаю! — воскликнул Ион Озун, с восторгом услышав воспоминание о своем героизме.

— Я так и знал, что мы с вами рано или поздно встретимся, господин Озун. Я много раз об этом думал. Искал в газетах ваше имя.

Ион Озун скромно улыбнулся, презрительно махнув рукой:

— Думаю, что вам так и не удалось найти моего имени! Я до сих пор писал под псевдонимом… Вы сами, вероятно, понимаете, что, поскольку журналисты лишены независимости, было бы неосторожно компрометировать свое имя. Становишься пленником течений, которым ты чужд. Пленником продажной прессы, которую описали Бальзак и Мопассан во Франции, Н.-Д. Коча[53] у нас…

И, не колеблясь, он преспокойно солгал, как человек, которого литература побуждает на каждом шагу преображать действительность:

— Теперь все будет по-другому! Мы создали независимую газету. Боевую газету! Вы, вероятно, видели афиши: «Воля»! Там я буду подписываться полным именем, ибо никто больше не воспрепятствует мне защищать собственные идеи.

— Завидую вам, господин Озун, — сказал Костя Липан. — Завидую… Но мне кажется, что я вас задерживаю.

— Нет, нет! Пойдемте вместе. У меня тут тоже небольшой расчет с администрацией. Кое-что нужно дополучить…

Ион Озун вошел в отдел, как к себе домой, и получил по ордеру деньги. Костя Липан заплатил за объявление: «Серьезный студент дает уроки по программе всех классов. Плата умеренная».

Они встретились у выхода.

— Я ищу уроки, — объяснил Костя Липан извиняющимся тоном. — Я не в ладах с родителями и хочу жить самостоятельно. У меня несколько бунтарские взгляды, которые несовместимы с буржуазной тиранией семьи.

— Я понимаю… — неуверенно подтвердил Ион Озун, который в семилетнем возрасте остался сиротой и не испытывал никакой семейной тирании, потому что его растила добрая, жалостливая тетка, неспособная обидеть и мухи.

— Значит, я прав? — обрадовался этому одобрению Костя Липан. — Конфликт между отцами и детьми будет длиться, пока существует человечество. Вернее, пока существует буржуазный образ мыслей и буржуазная тирания.

— Как у Тургенева, как у Андре Жида! — напомнил Ион Озун. — Как раз сейчас появился первый том из большого цикла «Семья Тибо» Роже Мартен дю Гара.

— Так вы тоже прочли эту книгу? — еще больше обрадовался Костя Липан. — Не знаю, что будет в дальнейших томах, но в первом томе автор анатомирует добродетель рукою непревзойденного хирурга. Может быть, вы тоже заметили, что никто не дискредитирует добродетель, как сами добродетельные люди!

Говоря это, Костя Липан думал о своем отце, добродетельном и суровом, словно второй Оскар Тибо[54], и о столкновениях в доме, весьма обострившихся за последнее время. Когда министр юстиции вызвал Костю, чтобы предоставить ему небольшую «синекуру», юноша категорически отказался. Этот отказ вызвал в семье бурю негодования. И теперь Липан-студент решил стать репетитором, чтобы самому зарабатывать на карманные расходы, на книги и на сигареты, а не по милости такого типа, как Джикэ Елефтереску, которого Костя презирал.

Они дошли до Каля-Викторией.

Снежинки танцевали волшебный танец в ярком свете витрин. Прохожие весело шагали в этом белом хороводе. Огни фар расплывались мягким матовым сиянием, машины проносились мимо, исчезали в снежной завесе, уступая место все новым и новым автомобилям, словно вертясь в головокружительной карусели. Хлопья снега, вереница огней, мерцающих в голубоватых сумерках раннего зимнего вечера; рекламы, переливающиеся разноцветными гирляндами; звонки кинематографов, возвещающие о начале сеанса; витрины со сверкающими драгоценностями; веселая толпа прохожих, подбодренных мягким влажным холодком снега, — все это придавало улице радостный, праздничный вид.

Ион Озун был зачарован этим зрелищем.

Забыты были голодные дни, когда он в отчаянии бродил по улицам, прижимаясь к стенам, словно выгнанный отовсюду пес, забыты были бессонные ночи, когда он дрожал от холода под ветхим одеялом. Все это отошло куда-то вдаль и быстро исчезало из памяти.

Теперь город, разукрашенный снегом, вызывал в нем лишь восхищение.

— Бесстыдный город! — враждебно воскликнул Костя Липан. — Если схватить любого из этих отъевшихся прохожих за ворот и спросить: откуда он идет, куда бежит, из каких денег