Избранное - Чезар Петреску

«Как? — гневно вопрошал прокурор апелляционного суда в Амьене. — Подобное оправдание воровки, укравшей хлеб, влечет за собой вывод, что эта вина не ее лично, а имеет социальную природу. Следовательно, правосудие, обязанное защищать общество, признает, что общественный порядок нехорош и несправедлив! Да разве это допустимо! Нет, трижды нет!.. Выдумка о благородном каторжнике Жане Вальжане слишком смутила умы! Она затемнила даже ясность вердикта судей, которые, исходя из побуждений сентиментального порядка, принялись реформировать общество средствами юриспруденции. Ведь оправдать преступника, укравшего хлеб, не значит ли это — осудить общество? Поощрять тех, кто питает ненависть к обществу?! А вот и доказательство: известный газетчик, памфлетист и вечный парламентский бунтарь Анри Рошфор[50] немедленно разразился громовой статьей, прославляя председателя суда, составившего, мотивировавшего и подписавшего оправдательный приговор. Анри Рошфор призывал его уйти из магистратуры, уверяя, что на первых же выборах рабочие в вечно бурлящих революционных округах Парижа, — «отверженные» Виктора Гюго, — немедленно выберут этого судью в депутаты сокрушительным большинством голосов. Да и прочие газеты также подняли на щит и само дело, и «несчастную», которая украла хлеб, создав печальную известность и ей самой, и председателю суда, допустившему, чтобы ее оправдали…»

И далее — все в таком же роде, с цитатами из кодексов, из истории и юриспруденции, из Будды и Конфуция, из папских декреталий, из Цицерона и Юстиниана, из средневекового канонического нрава. Судьи хотят проявить милость к воровке, укравшей хлеб? Пожалуйста! Но только не выходя из рамок закона, а мотивируя снисхождение согласно закону. «Что же касается меня, то в этом случае я не возражаю, ибо всегда рад, когда долг позволяет мне не обязательно сохранять «un visage glacé impassible, impitoyable, tourné du côte des misérables»[51]. Патетическая, убийственная обвинительная речь! Напичканная литературными цитатами наряду со строго профессиональными, юридическими ссылками, словно прокурор боролся одновременно с опасным и разлагающим влиянием литературы, вольно или невольно крамольной и злонамеренной.

А далее — без всяких комментариев — следовала и речь защитника, не менее патетическая и сокрушительная. Но сокрушительная не по отношению к обвиняемой, укравшей хлеб, чтобы накормить три голодных рта, а по отношению к бесчеловечному обществу и к тупому упорству правосудия.

Однако ловкий и осторожный адвокат остерегся затрагивать литературу. Он полностью игнорировал ее, ограничившись только текстами законов, юриспруденцией, фактами, авторитетом признанных специалистов, все тем же римским, средневековым, каноническим и современным правом, придавая тем же статьям закона и текстам другое толкование.

Фактов он привел всего два, со всеми вытекающими из них выводами. Во-первых, он доказал на основании свидетельств, что шумиха вокруг процесса, за которую обвиняемая никак отвечать не может, невольно превратила ее в героиню. В жалкую, несчастную героиню! Многие читатели газет из самых отдаленных уголков Франции, Европы и даже Америки, не ограничиваясь сочувствием на расстоянии и движимые самыми человечными побуждениями, стали посылать воровке, укравшей хлеб, небольшие вспомоществования по почте. Это делали рабочие, вдовы, матери внебрачных детей, не столь остро страдающие от нужды и лишений… Доброе, человечное побуждение, имевшее, однако, самые бесчеловечные последствия! Оно привело к тому, что внезапно в том городке, откуда обвиняемая уехала со своим ребенком и парализованной матерью, чтобы укрыться от стыда и позора после совершенного ею «злодеяния», — в этом самом городке произошло неожиданное изменение общественного мнения. Теперь ей уже никто там не прощал! Ага! Мало того, что ты украла хлеб из лавки! Ты еще изображаешь из себя мученицу и героиню, прославившись на весь свет, и выжимаешь денежки, играя на милосердии тех, кто, как дурак, растрогался на расстоянии в тысячи километров! Это уже переходит всякие границы!..

И в результате даже те, кто защищал обвиняемую на первом суде, те, кто выступал в ее пользу, принеся присягу как свидетели, теперь, когда она приехала на второй суд, уже на вокзале встретили ее враждебными взглядами и словами, полными ненависти, отвращения, негодования… Заслуживает ли, восклицал адвокат, несчастная, укравшая хлеб, этого последнего, самого ужасного и жестокого наказания, господин судья?

Второй факт, приведенный на суде защитником, также превосходил всякое воображение романиста. Читатель, прочтя подобный роман, отшвырнул бы книгу, недоверчиво покачав головой: слишком явное преувеличение!

Однако адвокат процитировал эту явно преувеличенную историю опять-таки из досье судебного процесса над другим человеком, укравшим буханку хлеба, — на этот раз в Англии, в Лондоне. За несколько лет до этого лондонский судья Хоукинс, справедливо славившийся как один из самых строгих судей во всей Британской империи, осмелился оправдать вора, укравшего хлеб и приведенного в суд под вооруженной охраной. Более того, судья этим не ограничился.

В Англии хлеб украл безработный, у которого была куча детей, мать, бабушка и племянница. Вся эта орава терпела голод два дня. Так же, как и Луиза Менар, английский рабочий бродил около булочной, с вожделением глядя на хлеб в витрине. Он так же зашел в лавку, и там тоже никого не оказалось. Он взял хлеб и отнес детям. И точно так же без уверток признался в содеянном, обязавшись уплатить за хлеб из первых же заработанных денег. И все свидетели, включая арестовавшего его полицейского, так же засвидетельствовали, что обвиняемый пользуется в своем квартале репутацией безупречной честности, трудолюбия и воздержания.

— Я спрашиваю вас снова, — так ли это было? — задал вопрос судья Хоукинс.

— Так!

— В таком случае арестованный оправдан. — И, обращаясь к обвиняемому Адамсу Смиту, судья добавил: — Вы украли! Кража перед лицом закона остается кражей, касается ли дело хлеба или золотого слитка. Но если закон не предусматривает этого различия, то моя совесть толкователя закона обязывает меня поступать так, как подсказывает разум. И вот что велит он мне сделать, после того как я оправдал вас!

Сняв с головы судейскую шапочку, Хоукинс бросил в нее полфунта стерлингов, пустил по кругу в зале суда и пересыпал собранные деньги в шапку оправданного.

— Я не просил милостыни и жалости! — пробормотал человек, укравший хлеб. — Я искал работы и правосудия…

— Правосудие вы от меня получили. Что касается работы, то в законах, которые я применяю, это не записано. Поэтому