Избранное - Чезар Петреску

Луизы Менар из церковных и мирских кругов, — в данном случае это безразлично, — люди нетерпимые, ханжи и догматики, когда дело касается нравственности, добродетели, соблюдения форм и приличий, всего несокрушимого костяка общества и мелкобуржуазного лицемерия, В этой среде к делу отнеслись совсем по-иному. Там так легко не прощают! Как? Внебрачный ребенок? Мать внебрачного ребенка?

Хм! Ребенок, плод адюльтера, — еще туда-сюда; мать такого ребенка — еще сойдет! Проглотить нетрудно, как ложку касторки. Но с Луизой было совсем не то… Клиенты отказались давать ей работу, словно по единодушному молчаливому соглашению, как это записано в буржуазном кодексе морали. В лачугу грешницы пришел голод и прочно обосновался там на целых два года. Бабка была больна и немощна; ребенок целые дни хныкал и кричал: «Мамочка, хлебца, кушать хочу!..» Несчастная мать выбивалась из сил, чтобы заработать на хлеб для трех голодных ртов. Разве это не героизм?

— Тема для романа! — признал Ион Озун, прибавив однако: — Тема для романа, но довольно банальная, избитая, мелодраматическая.

— А я говорю: героизм! — повторил Теофил Стериу. — При чем тут романы! Это героизм без всякого преувеличения. Но героизм не может устоять перед голодом; мы с вами изведали это, как мне кажется, на своем опыте! Итак, однажды, проголодав двое суток, — а мы с вами тоже знаем, что это такое, — с той только разницей, что там голодал не один человек, а трое, — Луиза Менар вошла в булочную, как вошел и я в бакалейную лавку, с намерением попросить хлеба взаймы: большую буханку на троих.

Как и в моем случае, в лавке не было никого. Как и я, она подождала; никого! А на прилавке — полно хлеба! Свежий, горячий хлеб, только что вынутый из печи; аромат, превращающийся в пытку для голодного… У нас с вами есть опыт, и мы можем понять это лучше, чем другие… У нее тоже начала кружиться голова, она протянула руку, взяла хлеб, — взяла, но не украла! Подождала еще немного, а потом вышла на улицу и отправилась домой на глазах у всех, отламывая от буханки кусочки и жуя на ходу; ведь за эти двое суток она страдала больше бабушки и ребенка, потому что отдавала им последние крохи…

Тем временем булочник замечает пропажу, поднимается шум и крик. Двое детей с улицы поспешно доносят: они своими глазами видели какую-то женщину, которая вышла из лавки с большим хлебом в руках, жуя на ходу, и удалилась в таком-то направлении. Являются жандармы. Выслеживают, расспрашивают всех и каждого. Нападают на след воровки… входят в лачугу. На столе лежит четверть буханки; а остальные три четверти — в желудках ребенка, бабушки и воровки… «Откуда хлеб?» — «От такого-то булочника с такой-то улицы». — «Значит, признаешься?» — «Признаюсь!..»

Протокол. А через некоторое время — судебный процесс в первой инстанции: кража буханки хлеба. Дело ясное, несомненное, классическое. В суде воровка признается в своем поступке, как признавалась и перед жандармами. Булочник заявляет, что претензий не имеет, ибо убежден, что обвиняемая уплатит ему свой долг, как платила и ранее за хлеб, взятый в кредит. Вообще, если бы он знал, о ком речь, то не устраивал бы никакого шума! Свидетели, в числе которых мэр городка, заявляют, что подсудимая — человек безупречной честности. Образцовая мать. Решение: оправдать!..

Браво! Можно было бы сказать, что все кончилось благополучно, к чести правосудия и председателя суда, который вынес и подписал оправдательный приговор на родине Вольтера и оптимиста Кандида. Вы помните: «Все к лучшему в этом лучшем из миров».

— И что же? — растерянно спросил Ион Озун.

— Чего вам еще?

— А где же драма, сюжет? Оправдание разрешило все!

— Вы хотите сказать — все испортило? — язвительно спросил Теофил Стериу, снова прищурив глаза. — Ваш сюжет рассыпался, как карточный домик? Как писатель, вы предпочли бы осуждение, которое спасло бы сюжет?..

— Нет, но…

— Потерпите! Не волнуйтесь! Ничего не закончилось! Такой вариант был бы слишком простым и слишком человечным. Наоборот! История о несчастной, которая украла хлеб и так дешево отделалась, только начинается. Дальше пошло такое, чего я никогда не смог бы предугадать со своим вялым литературным воображением. Как вы могли подумать, что в жизни, в реальности могут быть такие простые схематические решения: осуждение или оправдание?.. Повторяю, не волнуйтесь! Жизнь, действительность преподносит нам гораздо более сложные альтернативы, более утонченную жестокость. Оправдания с гораздо более болезненными последствиями, нежели простое осуждение. Трудно представить себе это, не правда ли?

— Трудно, — признался Озун.

Теофил Стериу снова пощипал виноград, снова отпил несколько капель коньяка. И снова на его губах появилась та же странная улыбка, в которой ирония, казалось, смешивалась с застарелой, отдаленной грустью.

— Трудно, — согласился и он. — Трудно, потому что трудно само наше ремесло, к которому нас никто не принуждал. Как помериться силами с реальностью, как соревноваться с ней, как научиться разгадывать ее?.. Но оставим общие рассуждения! Вернемся к вышеупомянутому случаю: к оправданию Луизы Менар. Как могло быть оправдано совершенное ею злодеяние?! Ни общество, ни правосудие не дозволяют подобных прямых покушение против прав священной собственности. Создался прецедент, который в будущем может поставить под угрозу священную собственность, все гарантии, записанные в законах, в конституции, в общественном договоре! Сегодня буханка хлеба, завтра — вся пекарня; послезавтра — земля, которая дает зерно, мельница, которая его мелет, банки, которые финансируют все эти операции. Недопустимейший и опаснейший скандал! Революция в полном смысле слова. Начало конца!

То самое правосудие, которое по легкомысленному недосмотру в припадке ненужной снисходительности оправдало воровку, теперь опомнилось и взялось рьяно наводить порядок. Оправдательный приговор был отменен, и дело о воровстве передано во вторую инстанцию, чтобы прежде всего спасти сам принцип…

Новый процесс, новый обвинительный акт, перспектива новых защитительных речей… И все это — с такой оглаской, с таким шумом, что несчастная семейная троица в ожидании повторного суда увязала свой скарб и перекочевала в Париж, чтобы затеряться в безымянной толпе большого города, спрятаться от косых взглядов и пересудов сограждан и в особенности согражданок, в среде которых бабушка, мать и ребенок родились, жили и надеялись мирно умереть. Обвиняемая нашла себе работу и…