Избранное - Чезар Петреску

Ион Озун от души обрадовался шутливому и снисходительному тону начавшегося разговора.

— Значит, вы меня поняли?

— Быть может…

— И простили?

— По-видимому…

Глаза Иона Озуна увлажнились.

— А я, как подлец, осмелился наговорить вам таких гадостей, таких несправедливостей, таких… Как вернуть эти слова обратно?

Теофил Стериу сделал ему знак успокоиться, подняв свою коротенькую руку с широкой пухлой ладонью.

— Не волнуйтесь! Я вас понял и простил, ибо не нашел в вашей истории ничего непростительного. Ничего особенно нового и странного. Ведь и я… Да, и я в вашем возрасте и почти в таких же обстоятельствах чуть было не украл хлеб…

— Чуть было не украли, однако этого все же не случилось? — поспешил спросить Озун, словно сожалея, что Теофил Стериу ограничился простым намерением. — Это большая разница…

— Никакой… Я не сделал этого только потому, что обстоятельства были не столь благоприятными, как у вас.

— Вы слишком жестоки! Теперь вы смеетесь над моим проступком, — вздохнул Ион Озун. — Это горько! Клянусь вам, что я этого не заслуживаю…

Поднеся рюмку к губам и отпив лишь несколько капель, Теофил Стериу медленно заговорил, глядя поверх головы Озуна, куда-то мимо, вдаль, в прошлое:

— Не нужно клясться. Я вам верю. Ведь я сказал, что все понимаю. Я же сказал, что и сам пережил это. Я тоже не ел тогда целых два дня…

— А я три, — напомнил Ион Озун о преимуществе в двадцать четыре часа в качестве смягчающего обстоятельства. — Три дня!

— Тем более, — возразил Теофил Стериу. — Таким образом, извинения, которые я могу привести перед лицом потомков, будущих биографов и правосудия, грешат нехваткой целых суток по сравнению с вашей историей. Я нахожусь в невыгодном положении…

— Но законы и правосудие не карают намерений! — вскипел Ион Озун. — Иначе не существовало бы людей без судимости! Какой даже самый порядочный человек не питал хоть раз в жизни самых преступных и отвратительных намерений?..

— Совершенно верно! — подтвердил Теофил Стериу. — Вы совершенно правы. Каждый человек представляет собой кладбище неосуществленных намерений. Добрых или скверных неосуществленных намерений. К несчастью, вы совершенно правы.

Он сделал паузу и, словно возвращаясь из далекого прошлого, устремил взгляд на сидящего напротив него юношу.

Улыбнувшись, он указал на рюмку с коньяком, до которого его гость почти не дотрагивался, — то ли от непривычки, то ли из застенчивости, и снова заговорил:

— Вы совершенно правы, но нетерпеливы! Дослушайте меня до конца… Я не совершил этого проступка, как вы выражаетесь, только потому, что мне помешали обстоятельства… Голодный, не евший уже два дня, я вошел в бакалейную лавку рядом с домом, где я снимал комнатушку в мансарде. Я хотел попросить торговца, который немного знал меня, хлеба в долг. В лавке никого не оказалось… На прилавке лежала круглая буханка свежего черного хлеба… Я кашлянул — никого! Огляделся вокруг — никого! Я протянул руку и пощупал хлеб. Он был еще горячий, только что из пекарни. И от него так пахло, так пахло, что у меня закружилась голова…

— Знаю, — невольно перебил Ион Озун.

Невозмутимый и грузный хозяин, который теперь полностью избавился от своей невозмутимости, не обратил внимания на эту реплику, углубившись в воспоминания.

— У меня так кружилась голова, что я толком не понимал, что делаю. Прочь мораль и законность, прочь десять заповедей! Будь что будет — я украду этот хлеб, а завтра признаюсь и заплачу́… Я уже взял хлеб с прилавка, чтобы спрятать его под мышку. Таким образом, кража была фактически совершена. Но в эту секунду звякнул колокольчик над входной дверью. В лавку вошла женщина в платке, ведя за руку девочку. Это была молочница, которая приносила мне кружку молока каждое утро вплоть до начала этого месяца, когда непредвиденная финансовая катастрофа вынудила меня отказаться от этой роскоши; моя мать тоже была молочницей и избаловала меня этим утренним молоком… «Как хорошо, что я вас встретила, господин Теофил! — обратилась она ко мне и стала поспешно рыться в кошельке. — Когда мы с вами рассчитывались в последний раз, у меня не было мелочи на сдачу, а потом лишил меня господь памяти, — забыла я вам отдать. Вот, пожалуйста, пятьдесят бань, что я вам должна… Совсем новая монетка!» А ведь в те времена, знаете, что можно было купить на эту серебряную монетку в пятьдесят бань? Целую буханку хлеба, да еще четверть килограмма маслин. Это я и сделал незамедлительно, как только в лавку вошел хозяин. Тут же я и проглотил всю эту еду, запив ее стопкой цуйки. Пять пара́[44] стопка! У меня еще осталось пять пара́ сдачи — запасной фонд!.. Вот смотрю я на вас — и словно вижу себя самого. Я был такой же: долговязый, тощий! И, совершенно, как и вы, мечтал завоевать славу, весь мир, тысячи читателей… А в ожидании этого никакие моральные соображения не удержали меня от намерения украсть хлеб…

— Но вы же его все-таки не украли! — снова осмелился возразить Ион Озун.

Теофил Стериу утратил свое благожелательное терпение. Нахмурив брови, он упрекнул юношу:

— Так-то вы меня поняли?.. Разве не сказал я вам, что я совершил этот поступок! Чего вы еще хотите? Какая разница? Достаточно было молочнице войти на две-три минуты позже, что там — на одну-единственную минуту позже…

Беспокойно заерзав на стуле, Ион Озун стал подыскивать извинения за то, что никак не мог задним числом занести великого, знаменитого Теофила Стериу в категорию похитителей хлеба, куда он сам навсегда и бесповоротно попал и по заслугам и по закону.

— Простите, — заговорил он. — Мне это кажется таким нелепым! Так трудно поверить…

— Ну, как желаете!

— Я рассердил вас?

— За что тут сердиться? Я только констатирую, что в таком случае у вас весьма слаба закваска будущего романиста, если