Избранное - Чезар Петреску

— Я оставил вам рукопись. Три рассказа. Я спрашивал вашего мнения. Одобрения или осуждения. Заслуживают ли они рекомендации к какому-нибудь издателю или редактору журнала. В моем письме я объяснял, что я приехал из провинциального городка, что я одинок, беден и обратился к вам потому, что именно вы пробудили во мне стремление стать писателем. Я просил слишком многого?.. Получаса на чтение. Если бы вы обнаружили хоть какие-то достоинства, то я надеялся, что вы сделали бы то, что делает старший брат для младшего. Я надеялся, что вы поймете, в каком одиночестве и отчаянии находится молодой человек, попав в город, где все ему чуждо и враждебно! Для этого-то я и оставил рукопись — она должна была говорить за меня. А служанка вернула мне пакет нетронутым. Вы даже не полюбопытствовали перелистать рукопись в течение пяти минут.

— Откуда вы знаете? Я заглянул в нее. Не хуже и не лучше, чем у других…

Ион Озун засмеялся со всхлипом.

Он вытащил пакет из кармана пальто, положил на стол, шлепнул по нему ладонью.

— Не заглядывали вы в нее, господин Стериу! Неправда! Я вижу по веревке и узелку. Вы даже не развязали пакета! А я сделал три узелка, как примету, на счастье. Вот смотрите, узелки остались, как были…

В глазах Теофила Стериу мелькнуло удивление; Ион Озун этого не заметил.

Писатель улыбнулся, перестал рисовать и отложил карандаш.

— Вы правы! Я не читал вашей рукописи; я их вообще не читаю. Я же вам сказал, что время у меня на счету… Да и зачем читать? У кого есть талант, тот сам пробьет себе дорогу. И сколько бы ни натыкался он на препятствия, он еще крепче закаляется и еще упорнее идет вперед к цели. А если он погибает на пути, значит, он для этого не создан. Дать вам совет? Нельзя научиться писать, и талант не нуждается в поощрении… Просто рождаешься с этим демоном в крови, и больше ничего…

Теофил Стериу зевнул, прикрыв рот пухлой рукой, и повторил, взглянув на часы:

— Рождаешься с этим демоном в крови, и больше ничего… Для чего же тогда советы?

— Да ведь я не просил совета, господин Стериу, как писать! Я просил доброго слова, если мои рассказы того заслуживали! Доброго слова, сказанного кому-то, чтобы я смог добывать своим пером средства к существованию и выразить себя.

— А! Так вы тоже хотите выразить себя? Видно, это неизлечимая болезнь возраста… А вы думали когда-нибудь, сколько радостей может дать вам ваша юность и как глупо и нелепо бежать от них? Творчество означает тяжкий труд, упорную борьбу с материалом. Но труд — это печальная необходимость, а вовсе не святая необходимость! Это наркоз жизни… Он отнимает у нас самые прекрасные ее стороны… Вот через месяц настанет весна. Вместо того чтобы радоваться весне, вы считаете счастьем запереться в четырех стенах и убивать свою молодость, пытаясь описать весну — другую весну, в которой сами не участвуете… Сейчас вы этого не понимаете! А когда поймете, будет слишком поздно. Так всегда бывает. Почему вы обязательно хотите писать?

— Вы же сами только что сказали, господин Теофил Стериу: рождаешься с этим наваждением, и больше ничего! Что-то есть во мне, что должно быть высказано.

Теофил Стериу сочувственно оглядел Озуна.

— Ничто не заслуживает быть высказанным. И никто не в силах высказаться по-настоящему. Мы продаем жестянки за чистое золото. Сказать вам, что такое истина? Когда в двадцать лет начинаешь писать, то хочешь, чтобы читательница плакала. А читательница, поплакав, вытирает себе нос, что, как вам известно, вовсе не изящно… Все мы лжем, вот в чем дело! Все мистифицируем действительность. А самое большое наказание лжецу — не в том, что ему никто не верит, как об этом говорится во всевозможных высокоморальных рассказиках для второго класса начальной школы. Самое большое наказание — в том, что он и сам больше не верит никому и ни во что!.. Когда вы решились стать писателем, то тем самым решились на медленное самоубийство. Обокрасть свою жизнь. Не верить больше в ее простоту! Превратить жизнь только в объект, субъект, предлог для литературы… Для пишущего печатная строчка — это конечный пункт. Результат. Единственный смысл существования! А для читателя это отправной пункт… На основании ваших небылиц читатель, и особенно читательницы, всякие там «мадам Бовари», выдумывают себе целый мир и неестественные чувства! Значит, писатель не только по собственной воле лишает себя радостей жизни, но еще и другим жизнь портит. Становится злоумышленником, отравляя существование читателям, внося в чужую жизнь тревоги и волнения: ложь, фальшивые переживания, нелепые идеи, чувственность, извращения. Литература враждебна жизни, она разлагает жизнь потому, что отвращает человека от простоты.

— Так почему же вы сами пишете? — торжествующе возразил Ион Озун.

— Почему? Потому, что, когда я был в вашем возрасте, не нашлось никого, кто бы сказал мне то, что я говорю вам сейчас! Наоборот, меня еще поощряли на этом гибельном пути. А потом было слишком поздно. Я всегда считал, что мыши, которых зоологи объявляют необыкновенно умными зверьками, на самом деле совершенные кретины. Если они уж попались в западню, что толку там метаться? Лучше уж доесть оставшийся кусочек сала… Вот и все! Вы хотели совета… Я вам его дал… Но сомневаюсь, что вы ему последуете. Я уже пытался советовать другим и только нажил себе врагов. Поэтому я не хочу никого слушать, не хочу ничего читать, никому ничего советовать… Однако я вижу, что десять минут уже давно прошли, мой юный собрат, и мне больше нечего сказать, — объявил Теофил Стериу, снова засовывая часы в жилетный карман.

Ион Озун не двинулся с места. И вдруг выпалил:

— А знаете ли вы, что я украл, чтобы утолить голод?

— Очень плохо, что вы украли, чтобы утолить голод, — невозмутимо пожал плечами Теофил Стериу. — На еду в вашем возрасте можно заработать трудом!

— Это еще не все! Я украл последний кусок