Избранное - Чезар Петреску

он выдумывал все новых и новых знаменитых приятелей, опаздывавших на свидание: Григоре Александреску, Василе Кырлова, Веньямин Костаке, Ст. О. Иосиф[43]. Кое-где он задремывал, одурманенный теплом.

Так его застигла ночь, а ночь его страшила. Он боялся своей ледяной комнаты, где он, голодный, скорчится под негреющим одеялом во власти бредовых видений. Холод загнал отвратительных тараканов по щелям, но теперь мрак приносил Иону другие муки. Он узнал, что прошлой зимой в его комнате покончила с собой какая-то приезжая. По словам Панайоти, это была бедная некрасивая женщина неопределенного возраста, одетая в выцветшее платье. Никто не знал, откуда она приехала, какие страдания заставили ее выпить яд. Но теперь по ночам тень незнакомки появлялась из темного угла. Во сне Озуну казалось, что она склоняется над подушками, всматривается в его лицо, грозит ему холодным костлявым пальцем. Все ночи его преследовало это неосязаемое, удушливое присутствие призрака.

С наступлением темноты вьюга усилилась. Ветер пригнал тяжелые облака, которые обрушили на город снежные лавины. Редкие прохожие почти бежали по опустевшим тротуарам. Город был во власти враждебной стихии, которая с протяжными завываниями проносилась по улицам, врывалась в узкие проходы, заметала пороги и рвала дребезжащие вывески магазинов.

Ион Озун проходил мимо освещенных окон кафе, где за стеклами, разрисованными узорами мороза, виднелись тени людей, жестикулирующих, пьющих горячие напитки. Он прошел мимо сотен других окон, задернутых шторами или ярко освещенных; люди укрылись от метели в теплых комнатах, сидели на стульях, придвинутых к печи, или лежали на мягких постелях, пахнущих свежим голландским полотном.

Где-то глухо зазвучал рояль. На занавеске обрисовался силуэт женщины; она то приближалась, то отдалялась, вот поднесла сигарету к губам. И вновь все заслонил снежный шквал, пронесшийся по улицам из конца в конец, завихряясь на площадях, засыпая крыши. Фонари, раскачиваясь, мигали, готовые вот-вот погаснуть или рухнуть на землю. Пустые трамваи мчались, скрежеща колесами.

Не доходя до дома, Ион Озун, задыхаясь, остановился, У него онемели руки и ноги; мочки ушей, казалось, стали хрупкими, как фарфор, и при малейшем прикосновении разлетятся вдребезги. Ион попытался согреться: посреди улицы за дощатой загородкой горел огонь, вспыхивали электрические искры.

Это работал аппарат по сварке труб или железа. Мостовая была разрыта; рядом громоздились гранит и булыжник. Какой-то человек, съежившись, уткнув подбородок в колени, жевал кусок хлеба со свиным салом, укрывшись от метели за загородкой.

Ион Озун подошел; стал подставлять огню подошвы, ладони, лицо со слезящимися от мороза глазами.

— Наслал господь непогоду! — заговорил человек с набитым ртом, подвинувшись, чтобы дать место Озуну. — Отойдите чуточку, барин, ближе-то нельзя… и не заметите, как обожжетесь… Вот так!

Ион Озун пристроился рядом с рабочим. Запах копченого сала ударил ему в лицо. Человек отрезал складным ножом тонкие ломтики, обмакивал их в соль и откусывал понемногу, бережно. Сало на его пальцах, почерневших от угля и железной стружки, отливало металлическим блеском.

— Вы всю ночь будете здесь работать? — спросил Ион Озун, чувствуя, что должен сказать что-то и отводя голодные глаза от куска хлеба со свиным салом.

— Пока не придет смена: нынче ночью мы в две смены работаем. К утру велено кончить.

— Тяжело работать в такой мороз…

— Тяжело, барин! Но в яме спокойнее. Посмотрите-ка: четыре метра глубины, не шутка!

Яма действительно была глубокой. В ней перекрещивались на разной высоте бетонные и свинцовые трубы — подземные внутренности города.

— Ну, теперь надо лезть! — сказал рабочий, завертывая остатки хлеба и сала в газету.

Он обтер нож сначала пальцами, затем о засаленные штаны, положил сверток под сложенный мешок и навалил сверху камень, чтобы еду не унесло ветром.

— Сейчас хорошо бы глоток водки! — добавил он, вытирая усы рукой. — В самый бы раз выпить… Вот так и едим мы, барин, — где и когда придется. Собачья жизнь!

Ион Озун сочувственно кивнул головой. Рабочий взял фонарь и стал спускаться в яму по лестнице.

— Доброй ночи, барин! Да не подходите близко: кажется, будто бы не горячо, а дома подметки развалятся, как бумажные.

Ион Озун остался один подле слепящего белого пламени. Он наклонился и заглянул в яму: рабочий, пробравшийся между двумя рядами труб, принялся что-то резать, спаивать, свинчивать.

Озун выпрямился. Огляделся вокруг.

Никого. Только завывание вьюги, буйствующей на пустынной площади.

Ион засунул руку под мешок, схватил сверток с остатками хлеба и сала и убежал в темноту, прижимая добычу к груди.

II

ЗЛЫЕ ЧАРЫ РАССЕИВАЮТСЯ

— Я бы удовлетворился деньгами! Но настоящими деньгами! Богатством в полном смысле слова. Примерно четвертью дохода американского миллиардера. За деньги можно купить все — славу, женщин, власть! — сказал первый — юноша маленького роста, съежившийся в своем бессменном пальто на рыбьем меху. — Я продал бы свою тень, жизнь, душу, как Петер Шлемиль, за бездонный кошелек или как герой Бальзака из «Шагреневой кожи», — добавил он.

— А я бы хотел женщину, которая меня любила бы. Она вознаградила бы меня за все! — сказал второй юноша с красными веками без ресниц, с редкими волосами цвета пеньки и с прыщавым лицом.

— А мне нужна только власть! Но власть неограниченная, власть над жизнью и смертью, чтобы все дрожали и пресмыкались передо мной, как черви! Власть абсолютных тиранов древности, вождей бесчисленных орд азиатских завоевателей: Аттилы — «бича божьего», Чингисхана, воздвигавшего пирамиды из сотен тысяч черепов. Власть царьков африканских племен. Власть феодальных сеньоров, которые, вернувшись с охоты, распарывали животы детям своих крепостных, чтобы согреть ноги в их внутренностях…

Все с удивлением посмотрели на друга, высказавшего столь неожиданные жестокие желания: это был робкий и мягкий юноша, который не мог пройти мимо нищего, не отдав ему последней мелочи.