Избранное - Чезар Петреску

— Я… собственно говоря… в общем, я, — послышался голос Альказа, в котором чувствовалась некоторая нерешительность.

— Собственно говоря?.. Собственно говоря, ты протащил в газету материал, целиком и полностью состряпанный Томулеску, который домогается этого портфеля. Со мной это дело не пройдет! Репортаж — с начала и до конца — выдумка. К тому же идиотская выдумка. Во-первых, ты причинил un tort[42] газете. Во-вторых — лично мне. Ты прекрасно знаешь, что Гоанча — двоюродный брат моей жены, и мне нет нужды объяснять тебе, что с ним требуется обходительность. Я не спрашиваю тебя, сколько ты получил с Томулеску. Ваши делишки я понимаю, но всему есть предел. Это случается уже в третий раз. На четвертый — знай, что…

— Но, патрон, — запротестовал Альказ сокрушенным и жалобным тоном, какого Ион Озун никогда бы не мог ожидать от человека с такими знакомствами, общающегося запанибрата со столькими знаменитостями и с такой грацией рассыпающего улыбки и приветствия.

— Чего там «патрон»! Я не позволю, чтобы у меня своевольничали! Я здесь хозяин, и мои желания — закон. Вот так-то! — прогремел голос директора, пристукнувшего к тому же кулаком по столу.

К изумлению Озуна, Альказ промолчал, стоя у двери.

— Чего ты еще ждешь? Я кончил… А на четвертый раз у меня порядки такие: забирай шляпу и палку и прощай, говорить нам не о чем. Здесь мне интриганы не нужны. Смотри теперь, если ты мне устроишь что-нибудь подобное с делом Осиас — Младовяну!

Войдя в свой кабинет, Мирел Альказ не мог сдержать жеста неудовольствия, увидев Иона Озуна. Ему стали надоедать эти упорные посещения. Не слышал ли Озун через полуотворенную дверь, что говорил ему директор?..

— Снова здесь? — холодно спросил он.

— Снова!.. Поверьте, мне самому надоело…

— Но что я могу сделать для тебя, mon cher ami? Не везет тебе. В нашей лавочке уже полно. Как раз сегодня я говорил с патроном. Слышал ты, как он орал? Он хочет уволить несколько человек, а о приеме новых и речи быть не может… Я тебе говорил уже о единственном возможном выходе: поработай три-четыре месяца без жалования, на испытании: и в секретариате, и вместе с другими репортерами. Сумеешь показать себя — они за тобой сами будут бегать.

— Вы бы могли с самого начала предупредить меня об этом. Ведь я потерял столько времени! — пожаловался Ион Озун.

— Мог! Много я мог! Давай объяснимся начистоту. Спроси кого хочешь: я самый услужливый человек на свете, когда есть к тому возможность. Кто бы ко мне ни обращался, всегда остается доволен. Ты видел, как я тебя встретил. Но я никак не могу понять, чего ты хочешь? Я же не могу вот так сразу сделать из тебя журналиста! Этому ремеслу надо поучиться. Я просил тебя подождать. В частности, предложил пойти со мной в министерство внутренних дел. Мы бы тебе устроили вспомоществование в несколько тысяч лей, чтобы пока перебиться. Ты же отказался.

— Я милостыни не прошу.

— Это не милостыня. Там все берут.

— Я хочу честно работать, господин Альказ. Я обратился к вам только для того, чтобы вы дали мне возможность поработать и показать, на что я способен.

— Очень мило! Очень благородно! Очень похвально! С единственной оговоркой: я ведь не бюро по найму!

Мирел Альказ пододвинул к себе стопку бумаги и начал писать, показывая тем самым, что разговор окончен. Строча и зачеркивая, он, однако, никак не мог отогнать от себя неприятной мысли, которая звенела у него в голове, словно жужжание надоедливой осы: «Кто же донес патрону об истории с Томулеску? Безусловно, в редакции есть какой-то негодяй, который под меня подкапывается».

Ион Озун почувствовал, как к глазам его подступают слезы, и, чтобы скрыть их, отвернулся к окну. Затем овладев собой, он встал и попрощался.

— Во всяком случае, я прошу извинить меня за то, что я столько раз вас беспокоил…

— Ничего, ничего! — откликнулся Мирел Альказ, продолжая писать, не поднимая головы.

Когда дверь за Озуном закрылась, Альказ позвонил.

— Никулай, — приказал он появившемуся служителю. — Когда бы ни пришел сюда этот господин, говори, что меня нет. Этот тип стал мне надоедать. Понял? Днем, ночью, вечером, когда угодно — меня нет. Понял?

— Понял.

Выйдя на улицу, Ион Озун остановился в нерешительности. Куда идти? Резкий, пронзительный ветер принес с собой мелкий сухой снег. Настал обеденный час. Прохожие, нагруженные пакетами, поворачивались спиной к ветру, притоптывали теплыми ботами, подзывали автомобили. Из дверей какого-то ресторана донесся запах горячей пищи. Самый раздражающий из всех: запах тушеной капусты. Озун прислонился к стене. Цыганка, закутанная в три слоя тряпья, протянула к нему посиневшую руку.

— Подай милостыню, боярин: хотя бы две леи, боярин, у меня ребенок умер…

— Отстань! Нет у меня!

— У-у-у, скупой ты, уродина…

Озун пошел, пошатываясь, с ощущением, что люди и здания на пути его расплываются, теряют объемность. За последние два месяца он часто голодал, иногда даже по целому дню, но еще ни разу так долго, как сейчас. Вечером будет трое суток, как он в последний раз выпил чаю с четырьмя — нет, с шестью рогаликами. Кельнер с любопытством смотрел на него. Глоток теплой воды из стакана Альказа и кусочек сахару лишь обострили муки голода. Иону приходили в голову нелепые мысли: войти в ресторан, сесть за столик, хорошенько наесться, а потом заявить, что забыл кошелек дома… Хозяева ресторанов всячески стараются избегать скандалов. Но чтобы сделать это, нужно мужество, а в нем оно окончательно угасло.

Ион Озун тащился из одного отеля в другой, спрашивая воображаемого господина Константинеску из Ботошани. Таким путем он погрелся во всех гостиницах, где в холлах были удобные кресла и калориферы. Ноги у него подкашивались, голова кружилась, словно после ночной попойки;