Избранное - Чезар Петреску

— Все они продались, милостивый государь! Их всех купили! — шепотом уверял маньяк Озуна, искоса поглядывая по сторонам, не подслушивает ли его какой-нибудь шпион, подкупленный коалицией противников.

Но сейчас бородатый изобретатель был погружен в размышления, посасывая потухший окурок сигары, и Ион Озун порадовался, что ему не придется выслушивать описания нового изобретения, которому предстоит за один год изменить лицо вселенной.

Он уселся и оглядел зал ожидания. Тут сидели высокие и низкорослые, старики и молодые, оборванные и элегантные; одни курили, другие читали газеты, третьи что-то записывали, пристроив на коленях листок бумаги, четвертые — с величайшим вниманием рассматривали географическую карту с обозначенными на ней линиями муссонов и пассатов, неизвестно кем прикрепленную к стене, словно в зале ожидания какой-нибудь навигационной компании. Все вдыхали тяжелый воздух, в котором скопились все миазмы и запахи нафталина и фиалок, меха и пудры «Коти», пота и лака для ногтей, мокрой одежды и сигар, типографской краски и ментоловых пастилок.

От спазма в желудке у Иона Озуна снова потемнело в глазах. Чтобы не упасть, он с усилием выпрямился. Хотя он уже третий день ничего не ел, его вдруг замутило… В ужасе он представил себе нелепую сцену: он лежит на полу, все хлопочут вокруг него, подают советы, распускают галстук, растирают, вызывают «скорую помощь»… Но если расстегнуть пиджак, то все увидят, что на нем грязная рубашка. После такой сцены он никогда не осмелится вновь прийти сюда. Его сочтут за эпилептика, самоубийцу, симулянта, бог знает за кого. Разве кому-нибудь придет в голову, что он — единственный человек в Бухаресте, три дня ничего не евший, в кармане которого не найдешь ни одной леи, ни даже сплющенной, вышедшей из употребления монетки.

Стараясь ступать твердо, Ион Озун вышел в переднюю и попросил у служителя стакан воды. На пустой желудок вода легла ледяным комом, но все же оживила его. По-видимому, служитель ожидал чаевых, потому что не двигался с места, держа поднос с пустым стаканом.

Ион Озун принял решение ежедневно давать княжеские чаевые, когда он в будущем станет колесиком этой машины, фабрикующей общественное мнение, когда ему тоже отведут отдельный кабинет с телефоном на столе, когда его тоже будут поджидать неудачливые изобретатели с печатью гениальности на челе или женщины с ярко накрашенными ногтями, пахнущими малиновым сиропом… А сейчас Озун пошарил в кармане и сделал удивленное лицо:

— Нет мелочи… Как тебя зовут?

— Никулай…

— Нет мелочи, Никулай!

— Ничего, — ответил слуга и дружелюбно добавил: — Может, вашей милости удобнее будет подождать господина Альказа в его кабинете? У него там никого нет.

— Я действительно хотел бы…

— Пожалуйте за мной.

Первое, что привлекло взгляд Озуна в кабинете Мирела Альказа, был чайный прибор с пустым стаканом. Оставшись один, он немедленно пощупал и потряс чайник. Тот был еще горяч, а на дне что-то плескалось. Ион нашел и кусочек сахару. Он положил сахар в рот и залпом выпил остатки чая. Только после этого он уселся и принялся ждать, не спеша посасывая сахар, чтобы как можно дольше продлить это ощущение.

Дверь приоткрылась: Ион Озун судорожно глотнул. Но какой-то голос из другого кабинета позвал:

— Еще два слова, Альказ…

— Слушаю, патрон!

Дверь осталась полуоткрытой, и таким образом Ион Озун невольно выслушал диалог между «патроном» и Альказом.

— Проследи за делом «Осиас — Младовяну — Континентальный банк». Говорят, их собираются арестовать… Не узнал ничего новенького?

— Я прощупывал Джикэ Елефтереску. Из него ничего не выжмешь, патрон.

— Хм, — послышался недовольный голос директора. — Не понимаю я игры Елефтереску. Какой интерес ему вызывать скандал именно сейчас, когда правительство только что так легко выпуталось из истории с займом?

— Интересы-то могут быть, патрон, и немалые! Джикэ Елефтереску показался мне что-то слишком веселым: похоже, что он готовит какую-то скверную шутку. На мой вопрос он пожал плечами. «Дорогой Мирел, — сказал он, — я предоставлю правосудию выполнять свой долг и совершенно не собираюсь вмешиваться. А вы в газете можете печатать все, что знаете, что пронюхаете, что предполагаете. Я сердиться не буду…» Он слишком ясно наталкивал на то, чтобы мы предали скандал гласности: видимо, это входит в его расчеты…

— Это было бы хуже! — еще с большим неудовольствием отозвался директор. — С Осиасом мы приятели. Младовяну всегда оказывал газете услуги. Да и с Континентальным банком у нас общие интересы. Мы не можем вышвырнуть их за борт, пока не узнаем, что подстраивает Елефтереску… Может быть, это только средство запугивания. Он хочет поприжать их, чтобы добиться чего-нибудь.

— Во всяком случае, с этим новым генеральным прокурором будет трудно дать задний ход, даже если этого захочешь. Он упрям, как турок!

— Да кто, в конце концов, этот Липан?.. Не постигаю, откуда он его выкопал? — удивился директор.

— Зануда какой-то! Провинциал. Наверное, честолюбец, который хочет быстро сделать карьеру. Я не удивлюсь, если он раскроет два-три скандальных дела, чтобы создать себе репутацию, а потом подаст в отставку, вступит в какую-нибудь партию я пустится во все тяжкие в политику. Видели мы таких ловкачей.

— Как Банча…

— Как Банча, как Ионеску-Яломица или как Друган… Таких, слава богу, достаточно!

— Как бы то ни было, прошу тебя, Альказ, будь как можно осторожнее… Нечего нам играть на руку Елефтереску, но не надо и слишком обязываться в отношении «Осиаса — Младовяну — Континентального банка». Будем маневрировать, пока не увидим, чей корабль идет ко дну. А об этом Липане — ни слова. Незачем создавать ему популярность задаром.

— Сказано — сделано, патрон!

Шаги Альказа послышались у самой двери. Однако директор снова подозвал его. На этот раз голос звучал более строго, в повышенных тонах:

— Альказ!

— …

— Я хотел избежать неприятного вопроса, однако ты заставляешь меня говорить — ведь я вижу, что история повторяется уже в