Избранное - Чезар Петреску

Четвертый, которого все в насмешку называли философом, заговорил:

— Разве вы не видите, друзья, чего мы все хотим? Того, чего нам больше всего не хватает. Нам кажется, что счастье там, где оно более всего недостижимо для каждого. Эх, друзья, друзья! Если бы распеленать мумию и сжать в кулаке ее иссохшую душу, то и тогда из этих мощей, окостеневших за три-четыре тысячи лет, брызнет капля честолюбия…

Теофил Стериу начинал день с двойной порции кофе с молоком, двух булочек с маслом и блюдечка топленых сливок; все это подавалось ему в постель ровно в шесть часов утра.

Он обычно открывал глаза, разбуженный скорее всего не еле слышным шорохом шагов по персидскому ковру, а запахом дымящегося молока и кофе, поставленного на ночной столик. Приподнявшись на постели, он довольно урчал, словно котенок, которого почесали за ухом, и начинал сложную процедуру завтрака, которая означала для него одно из немногих удовольствий в жизни; он смаковал еду медленно, отстранившись от современной спешки и от тирании писательского ремесла.

То, как он смешивал в должных пропорциях кофе и молоко в фарфоровой чашке, как осторожно подцеплял серебряной ложечкой жирные сливки с блюдца, походило на священнодействие человека, который умеет угождать прихотям своего желудка. Затем он удобно усаживался в кресле, сложив руки на животе, и около получаса переваривал пищу с полузакрытыми глазами, в халате, погрузив свои бочкообразные ноги в войлочных туфлях в шкуру белого медведя.

На ночном столике громоздились письма и газеты двух-трехдневной давности. Пачки с газетами оставались нераспечатанными, писем накопилась целая груда.

Теофил Стериу абсолютно не интересовался тем, что делается на свете, и еще того менее — что может написать ему какой-нибудь незнакомец.

Поэтому он вскрывал только конверты со знакомым почерком, да и то — лишь через неделю или две после получения, когда каждое известие успевало устареть и никто уже не ждал ответа.

Одно время он пытался бороться против ожирения. Отказался от кофе с молоком, от булочек с маслом и вместо обильного завтрака начинал утро с пятнадцати минут гимнастики по системе Мюллера. Однако система шведского профессора дала осечку: Теофил Стериу за месяц потерял один килограмм в весе, но утратил и всякую охоту работать.

Эта перспектива испугала писателя. Она угрожала самому смыслу его существования.

Поэтому он подчинился старым привычкам и в результате каждый год прибавлял в весе по два-три килограмма, но зато и на полках книжных магазинов прибавлялось по два-три тома его книг. Так шло уже лет десять подряд. Вес автора и его творчества увеличивались в равных пропорциях.

В течение четверти часа полудремоты тело праздно отдыхало в мягком кресле, но мозг работал остро и напряженно.

Именно в эти минуты Теофил Стериу с удивительной четкостью решал судьбы своих героев на предстоящий день. Обручал или убивал их; перебрасывал в другой век или подвергал страшным душевным мукам, по сравнению с которыми пытки инквизиции казались невинной игрой; беспощадно карал за тяжкие грехи или щедро вознаграждал за добрые и великие деяния.

Когда минутная стрелка указывала, что полчаса истекли, судьба всех действующих лиц бывала бесповоротно решена. Покончено было и с бездельем на этот день.

Теофил Стериу входил в ванную, подставлял свое тучное тело под хлещущие струи душа, а затем в свежем белье, тщательно одетый, словно чиновник в министерстве, усаживался за письменный стол и кропотливо работал, не разгибая спины, до полудня, заполняя листы бумаги мелкими, ровными строчками без добавлений и помарок.

Служанке велено было никого не принимать. Теофила Стериу ни для кого не было дома. Телефон со снятой трубкой не отвечал на звонки. Теофил Стериу отгораживался от всей вселенной, поскольку ничто из внешней жизни не представляло для него ни малейшего интереса.

Он писал.

Немногочисленные приятели, которым удавалось переступить запрет и проникнуть в рабочий кабинет писателя, удивлялись голым стенам и возмущались отсутствием какой бы то ни было библиотеки. Теофил Стериу уже двадцать лет не раскрывал ни одной книги. Что мог он узнать из писаний других? В мире не существует ничего нового. Если люди начали летать, то он был уверен, что слишком высоко они не взлетят. Если людей волновали смелые идеи того или иного ученого, то Теофил Стериу знал, что любая мысль человеческая уже приходила в голову кому-нибудь другому.

И глаза его, отрываясь от листа бумаги, исписанного мелким почерком, сразу утрачивали искру жизни, глубоко утопая в складках жира, через который, казалось, не могли проникнуть никакие жгучие тревоги внешнего мира.

…Ровно в двенадцать часов дня он клал ручку на подставку, где уже лежало с полдюжины запасных, со свежими перьями, перенумеровывал страницы, присоединял их к ранее написанным и звонил служанке.

— Что у нас сегодня к столу, Ханци?

Вопрос имел особый смысл, ибо, будучи человеком, лишенным иных услад, кроме гастрономических, Теофил Стериу всегда стремился заранее оповестить свой желудок о том, что может обрадовать или огорчить его. Огорчения случались редко, ибо Ханци была непревзойденной стряпухой. Поэтому, несмотря на ее толщину и уродство, писатель с незапамятных времен окрестил ее «Прекрасной Авророй», по имени знаменитой матери знаменитого французского гастронома Брийа-Саварэна.

Она ничуть на это не сердилась, ибо сердце у нее было золотое.

На этот раз Прекрасная Аврора, сообщив меню сегодняшнего дня, задержалась у порога:

— Там пришел человек и не хочет уходить. Тот господин, который приходил, наверное, раз двадцать, а на прошлой неделе оставил вам пакет. Он говорит, что будет ждать на улице и, если вы его не примете, ляжет на ступеньки.

— Это забавно! — равнодушно удивился Теофил Стериу. — Что же это за человек, который ложится на ступеньках лестницы?

— Его зовут Ион Озун. И он говорит, что вы обязательно должны его принять.

— Еще того забавнее!.. Как это: я должен его принять? — развеселился Теофил Стериу,