Избранное - Чезар Петреску

хлеба у рабочего, у бедного человека. Он говорил со мной по-дружески. Дал мне место у огня… А я, дождавшись его ухода, украл его хлеб и убежал. Я тогда не ел три дня. Это случилось месяц назад.

— А почему вы говорите мне все это? Я ведь не духовник. — Теофил Стериу снова начал постукивать пальцами по столу.

Но взгляд его уже не был равнодушным. В нем загорелись искорки понимания и сочувствия.

— Зачем вы говорите мне это? — повторил он свой вопрос с нарочитой резкостью.

— Говорю потому, что мне нужно кому-нибудь признаться. Облегчить душу. Уже пять месяцев я ищу в этом Бухаресте с миллионом жителей человека, который выслушал бы меня. И не нахожу его. Я ищу способ быть чем-нибудь полезным, но моя работа никому не нужна… Я никогда не знал, что бедность может быть таким страшным страданием!

Теофил Стериу протянул через стол свою толстую волосатую руку и положил ее на слабую холодную руку Иона Озуна.

— А я это знаю, сынок. Я тоже страдал от голода и бедности. И тогда я понял, что бедностью нельзя гордиться, что бы там ни болтали моралисты. Ведь первая забота бедняка состоит в том, чтобы избавиться от бедности. Но тогда же я понял, что страдание необходимо. Оно углубляет нашу душу, заставляет нас переживать, именно оно отличает нас от животного… Настоящая драма наступает тогда, когда мы вовсе перестаем страдать. Страдание несет в себе надежду на освобождение. Оно дает цель в жизни. А самое главное в жизни — это преследовать цель; дело не в том, чтобы достичь ее! Когда ты достиг цели, ты мертвый человек! Видишь, как странно… Каждый начинающий имеет право надеяться, что он переборет судьбу, что он сам построит свое счастье. Он отправляется на войну, полный решимости победить любой ценой. Это его и поддерживает. Но горе ему, если он действительно победит! У победителя больше нет никакой надежды! Вот вы считаете страшным несчастьем, что судьба заставила вас украсть кусок хлеба. А я уверяю вас, что лет через двадцать, если, к несчастью, вам удастся «выразить себя», как вы говорите, то будете тосковать по вкусу корки этого украденного хлеба… Вы его больше никогда не обретете!

Ион Озун покачал головой.

— Это вы говорите мне в утешение, господин Стериу. Ведь каждый человек мстит за пережитые страдания, иронизируя над ними. Когда человек посмеивается над прошлыми мучениями, он думает, что стал сильным. Да не только думает! Это самый верный признак того, что он на самом деле стал сильным.

— Да я вовсе не иронизирую, — добродушно возразил Теофил Стериу. — И вовсе не думаю, что стал сильным. Что значит «быть сильным»? Вот видите, мы не можем понять друг друга. Человек создан так, что он верит в добродетель и искренность только подневольных, отчаявшихся, побежденных. Ведь что вы сейчас думаете обо мне? Что я добился своего! А искренность такого человека не что иное, как расчет и лицемерие… Но оставим это, а лучше ответьте мне без обиняков на мой вопрос: когда вы в последний раз обедали?

Ион Озун опустил глаза.

— Вчера утром я выпил стакан чаю с четырьмя рогаликами. Двенадцать лей. Но можно сказать, что я уже полтора месяца по-настоящему не обедал.

— Посмотрите-ка на этого юношу! — Теофил Стериу воздел свои жирные короткие руки к потолку, словно обращаясь к невидимому слушателю. — Он не ел по-человечески уже полтора месяца, но он не нуждается в обеде. Он хочет славы! Этот возраст просто ужасен, господа! Я уверен, что у вас в комнате печка не топится. Ну-ка скажите, с каких пор?

— Уже два месяца, — признался Озун.

— Нечего сказать! И как это допустили ваши друзья?

— Нет у меня друзей. Я никого не знаю.

— Ну конечно. Один как перст… После всего, что вам пришлось пережить, не находите ли вы, что лучше приискать другое занятие? Вы молоды. У вас еще есть время. Или вы упорствуете в своей самоубийственной идее?

— Упорствую! — Ион Озун пытался придать твердость своему голосу, взгляду, лицу; но слова его прозвучали вяло, надломленно.

— Я так и знал. Болезнь неизлечима! — засмеялся Теофил Стериу. — Ну, моя совесть чиста перед богом. Я сделал все возможное, чтобы исцелить вас. Чего нельзя, того нельзя! А теперь снимайте пальто и пообедайте со мной. Суп, наверное, остыл, суфле пересохло, а жаркое подгорело. Но мы будем выше этого. В вашем возрасте это не имеет значения, а в моем возрасте означает некоторое разнообразие. И не заставляйте себя долго упрашивать.

Ион Озун встал со стула. Струйки растаявшего снега образовали на ковре у его ног своеобразную географическую карту: озера и пруды, реки и микроскопические архипелаги.

— Не обращайте внимания! — хлопнул его по плечу Теофил Стериу своей жирной тяжелой рукой. — Вы внесли в мой распорядок некоторый беспорядок. Может быть, как раз в этом я и нуждался.

Он позвонил и приказал служанке подать на стол второй прибор.

* * *

После второй чашки черного кофе, поставив на стол рюмку с коньяком, Теофил Стериу прищурил глаза и долго рассматривал своего молодого гостя, и в его грустном взгляде, утратившем обычное вялое равнодушие, вспыхивали искры веселья.

Внезапно он спросил, улыбаясь:

— Вы говорите, что взяли украдкой кусок хлеба?

— Украл, а не взял! — поправил Ион Озун, не краснея. — Я украл кусок хлеба, последний кусок хлеба у рабочего. Украл и убежал… Так что вы сидите за столом с вором!

— Ничего! — ответил Теофил Стериу, продолжая улыбаться. — Вы честно предупредили меня. Я пригласил вас сто к лу, будучи полностью осведомлен… Я знал, с каким отвратительным воришкой разделяю я сегодня свой хлеб, заработанный в поте лица моего в прямом и переносном смысле слова.

Чтобы продемонстрировать прямой и переносный смысл своих слов, писатель вытер салфеткой лоб и лысину, покрытые каплями испарины.