Избранное - Чезар Петреску

вы не можете уловить подобные оттенки. С этого и зарождаются романы! Вы собираете, сопоставляете, сортируете характерные черты будничных, каждодневных событий… Совершившийся или не совершившийся случай может стать завязкой двухтомного романа.

Испугавшись, что он разочаровал и рассердил своего кумира в ту самую минуту, когда было окончательно завоевал его, Ион Озун очертя голову бросился в омут общих соображений:

— Какой это сюжет для подлинного писателя!

— Что? — строго спросил Теофил Стериу.

— Какой изумительный, исключительный, неисчерпаемый сюжет! Человек, который крадет хлеб…

Теофил Стериу, снова прищурившись, поглядел на молодого человека поверх вазы с яблоками и виноградом, словно измеряя и оценивая его. Он отщипнул несколько ягод от черной грозди чуть подвяленного зимнего винограда и со странной улыбкой — не то иронической, не то печальной — переспросил:

— Так вас соблазняет эта тема?

— Можно ли придумать что-либо более простое и более человечное?.. Человечное, нравственное, социальное — все сгустилось в этом незначительном, банальном происшествии! Быть может, я ошибаюсь, преувеличиваю?

— Не ошибаетесь и не преувеличиваете. Но только такие сюжеты нам, романистам, не под силу… «разрабатывать», как теперь выражаются. Такие темы слишком для нас крупны! Действительность исчерпывает их, выжимает до последнего предела, далеко превосходя все то, что в состоянии изобрести наша фантазия.

Теофил Стериу по-прежнему улыбался не то грустно, не то иронически; Ион Озун изо всех сил стремился подражать ему, усмехаясь подобным же образом, но отнюдь не чувствуя себя убежденным.

— Так вот! — воскликнул, помолчав и снова оживившись, тучный и невозмутимый кумир, которому когда-то не удалось украсть хлеб. — Так вот, знайте, что этот простой, человечный, нравственный, социальный сюжет соблазнил и меня, ибо я пережил его на собственном опыте, причем без всякого намерения раздобыть «литературный документ», по рецептам экспериментального романа, который в те времена был в большой моде. Сюжет привлек меня, и я написал о нем несколько лет спустя, после той так и не состоявшейся кражи. Я тогда уже выбрался из тупика начинающих и завоевал некоторую писательскую известность. И вот тогда я кое-что набросал на бумаге и в память об этом случае, который, по вашему мнению, не состоялся, но который был пережит мною очень остро, хотя вы и упорно настаиваете на своей исключительной привилегии. Успокойтесь! Мы с вами — не единственные на свете честные люди, которые украли или намеревались украсть кусок хлеба. Таких — десятки и сотни тысяч; несомненно, десятки и сотни тысяч… Так сказал я и самому себе! И вот я написал эту повесть, отработав ее в пяти-шести последовательных версиях, в пяти или шести вариантах, все более драматичных и захватывающих, вплоть до развязки; я отработал, отшлифовал, прояснил повествование, чтобы придать ему как можно больше правдивости и достоверности. Но в то самое время, когда мне показалось, что я достиг наконец писательского совершенства, что мне удалось создать наконец страницы, достойные войти в антологию, — именно тогда жизнь действительно поспешила преподать мне самый убийственный, но и самый полезный урок. Он навсегда излечил меня от тщеславия бумагомарателя!.. Это был форменный заговор, нарочитый умысел жизни, перед лицом которого я внезапно оказался беспомощным и безоружным, жалким и бессильным, настоящая ничтожная личинка… Все, что может таить в себе жизнь в ее бесконечном разнообразии; все, что преподносит действительность в качестве сокрушительных доказательств, неопровержимых в своей подлинности, — все это словно умышленно обрушилось на меня, чтобы раз и навсегда показать мне всю иллюзорность веры в силу творческого воображения, «мастерства за письменным столом» даже тогда, когда оно исходит из пережитого факта. Этот урок многому меня научил и от многого исцелил. Надеюсь, он может быть полезен и для вас!..

— Безусловно! — поспешил заверить Ион Озун.

— Можете подождать несколько минут?

— Конечно…

— Я хочу, чтобы вы увидели реальное подтверждение моих слов, напечатанное черным по белому.

Теофил Стериу встал из-за стола, бросив на спинку стула салфетку, влажную от испарины, и тяжелыми шагами вразвалку вышел в другую комнату.

Оставшись один в ожидании, Ион Озун внимательней осмотрел массивную мебель мореного дуба, безделушки из старинной керамики, натюрморты, висевшие на стенах. Он потихоньку встал, чтобы разглядеть подписи на картинах. И невольно присвистнул от наивного изумления.

Было чему удивиться! Здесь висели картины Григореску, Амана, Андрееску, Мири, Лукиана, Палади, Тоницы, Петрашку…[45] Целая галерея знаменитых полотен и знаменитых подписей была собрана в комнате человека, который когда-то чуть-чуть не украл буханку хлеба!

С самоуверенностью человека, который уже добился успеха, Ион Озун принял решение собрать в будущем картинную галерею подобного же масштаба.

Затем он поспешно уселся снова. Он до того наелся, что пояс брюк стал тесен и его слегка поташнивало. Мучительно хотелось курить: всего несколько затяжек — и Озун чувствовал бы себя совершенно счастливым. Но он успел соврать гостеприимному хозяину, что продолжительная голодовка и лишения уже давно заставили его отказаться от курения как от слишком дорогостоящего порока. Теперь в наказание приходилось терпеть и мучиться…

— Я вам принес две-три сигареты, оставленные кем-то из немногих моих друзей, — возвестил Теофил Стериу, вернувшись. — Нате!.. Курите и не ломайтесь! Будь я, по воле господа бога и родной матери, более проницательным, я бы сообразил сделать это еще перед первой чашкой кофе, когда вы стали так явно шарить у себя в карманах. Я бы мог послать мою Прекрасную Аврору купить вам пачку сигарет. Так закуривайте, смотрите и слушайте.

Ион Озун послушно закурил и приготовился внимать. Сигарета неизвестной заграничной марки была высохшая, наполовину пустая и очень крепкая, по-видимому, она давно валялась где-нибудь в ящике. Но какое наслаждение — вдыхать табачный дымок! Бывают дни, когда все желания исполняются по волшебству, словно во сне.

Теофил Стериу положил на стол толстую книгу в кожаном переплете и вынул из нее пожелтевшую рукопись, исписанную его мелким, изящным, ровным почерком без помарок.

Он отложил рукопись в сторону и заговорил:

— Вот это — вещественное доказательство! Моя жалкая и вялая версия реальных событий. Повесть, которую я считал высшим итогом, литературным синтезом проблемы, содержащей в себе