Избранное - Чезар Петреску

Но судья на этом не остановился. Увидев, что единственным человеком в зале, который не вынул кошелька, чтобы внести свою лепту, был тот самый булочник, который подал жалобу о краже хлеба, судья спросил его:

— Будьте любезны сказать мне, почему вас не было в лавке? Где вы находились в это время?

— Я забежал с приятелем в соседний трактир, и мы с ним выпили по стакану виски.

— Скверно!

— Только один стаканчик…

— Все равно скверно!

— Почему скверно?

— Скверно, говорю я вам, как представитель закона…

— Но, господин судья, разве по закону я не имею права выпить по стаканчику виски с приятелем на свои же деньги?

— Этого вам закон не запрещает.

— Тогда в чем же дело?

— Сейчас я прочту вам, в чем вы нарушили закон, — сказал судья, раскрывая кодекс — Указ королевы Елизаветы от тысяча пятьсот девяносто второго года, имеющий силу закона и поныне, запрещает торговцам под страхом тюремного заключения и штрафа покидать лавку и оставлять двери настежь, — пойдут ли они выпить о приятелем стакан виски на свои деньги или по более основательным причинам, за исключением пожара или наводнения. Ходили ли вы тушить пожар?

— Нет.

— Происходило ли наводнение и вы поспешили спасать утопающего?

— Нет.

— Вы признаете это?

— Признаю.

— Вы подпишете это заявление?

— Мне надо сначала спросить адвоката, чтобы не попасть впросак.

— Это излишне! Вы уже попали впросак. Подпишете вы или нет, обратитесь ли к адвокату или нет, вы не можете взять обратно свое заявление. И, принимая во внимание это заявление, я исполняю закон! Сделайте одолжение, явитесь в тюрьму и отсидите три дня — это минимальное наказание, предписанное законом, и уверяю вас, что я еще весьма снисходителен. Соответствующий штраф с вас взыщут позднее, и в этом отношении снисходительности не будет! Вы можете обратиться за консультацией к любому адвокату в Лондоне и во всей Британской империи; мои решения еще никогда никто не оспаривал. Я кончил!

Адвокат женщины, которая украла хлеб, на этом, однако, не закончил. Но дальнейший текст его речи не представлял для Иона Озуна никакого интереса: это были цитаты из законов и кодексов, ссылки на знаменитые авторитеты в области уголовного права: «De furtis»; «Decretales»; «De regulis juris»;[52] снова папские декреты, Цицерон, Юстиниан, каноническое и средневековое право; Далоз, Гаро, Фостэн-Эли… бррр!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Ну, как? — спросил Теофил Стериу, позвонив и отдав служанке корректуру. — Осталось ли у вас еще мужество писать романы после того урока, какой преподали жизнь и действительность?

Ион Озун закрыл книгу и отложил ее в сторону. Теперь он жалел, что не улучил мгновения хотя бы мельком пробежать глазами то выцветшие листки, на которых Теофил Стериу мелким почерком написал свою версию происшествия и которые так и не отдал в печать. Только тогда урок был бы полным.

— Действительно! — признался он, все еще поглядывая украдкой на рукопись Теофила Стериу, точно так же, как поглядывал вокруг в ту ночь, когда украл хлеб у рабочего. — Никогда бы не мог себе представить, в какой степени действительность превосходит воображение писателя.

— Любое мелкое происшествие, каким бы банальным оно ни было, скрывает в себе самый фантастический роман. Дело писателя состоит не в том, чтобы что-то добавлять! Надо, наоборот, упростить, сделать происшествие достоверным. А потом нужно раскрыть те человеческие побуждения, которые не так легко заметить под оболочкой случая. Нужно найти подспудные причины и следствия… Ибо все то, что вы прочли, пока я прихорашивал свою корректуру, еще ничего не значит! Я должен присовокупить еще последнее обстоятельство, которое не фигурирует ни в отчете о процессе, ни в моей вялой повестушке, на которую, как я вижу, вы все коситесь… Не думайте о ней! Я разорву, чтобы ее не опубликовал после моей смерти какой-нибудь литературный жук-могильщик!

Тот последний штрих, о котором я говорю, тоже взят из жизни… Пока мы выпьем по чашечке кофе, я резюмирую его в нескольких словах. Как видите, ваше исключительное положение в области кражи хлеба было лишь иллюзией. Плодом тщеславия! Были и другие… Я, хоть вы считаете меня только кандидатом. А раньше нас с вами — Луиза Менар во Франции, Адамс Смит в Лондоне. Вот уже четверо…

Теофил Стериу поднял правую руку, растопырив четыре пальца, насколько их толщина позволяла ему это сделать.

— Но существовал еще и пятый! — объявил он, оттопыривая пятый палец. — И этот пятый случай имел еще более неожиданные последствия; жизнь поднесла такой сюрприз, что я снова облился по́том.

Лет двадцать тому назад нашелся у нас в Румынии человек, который тоже украл буханку хлеба. Примерно в тех же обстоятельствах что и мы. Но только с несколько меньшим успехом. Его схватили, и он предстал перед судом — как и француженка, как и лондонский безработный… Удача улыбнулась другому! Молодому бухарестскому адвокату, который гонялся за эффектными делами… Тогда он был молод и почти неизвестен. Выступал он на суде так же патетически и убедительно, как адвокат Луизы Менар. И он также добился оправдания подсудимого…

Мне попалась на глаза газета с подробным отчетом о процессе. В те времена я еще читал газеты: отдел происшествий, судебную хронику. И все еще под впечатлением вот этой моей неудачной повести, — он указал на пожелтевшую рукопись на столе, — я, поддавшись какому-то злому гению, взялся за перо и написал статью, в которой превознес молодого великодушного защитника. Это была единственная нелитературная статья, которую я написал в своей жизни. К несчастью, это все-таки была литература! Но какая глупая