Избранное - Чезар Петреску

заплатил за шубу, — он смутится и не сможет ответить. Пожалуй, даже задрожит. Заметили ли вы, как беспорядочно и безумно живут здесь люди? А я этому радуюсь! Они сами ускоряют конец. Сами, хотя их никто не подгоняет, мчатся к последней, великой расплате, неминуемой и беспощадной.

Ион Озун с искренним изумлением посмотрел на своего нового приятеля.

Ничего этого он больше не замечал. Он уже забыл, что не далее как утром сегодняшнего дня те же самые мысли и вопросы заставляли его сжимать кулаки в карманах. А теперь, еще до третьего пения петуха[55], он видел вокруг себя лишь волшебное, чарующее взгляд зрелище, достойное быть изображенным в новелле или романе.

— Да почему? — наивно спросил он. — А я нахожу, что по временам наша столица — чудесный город! Разве это веселое оживление не отражает оптимизма молодой страны, молодого народа, молодого города?

Костя Липан мрачно посмотрел на пролетавшие мимо автомобили и людскую толкотню на тротуарах.

— Вы называете это оптимизмом? Бездумье, безответственность, все, что угодно… Только не оптимизм! Смотрите, как они бегут, как здороваются, как завидуют друг другу. Вот эта дама, что прошла мимо нас: ей кажется, что у нее недостаточно хорошая шуба, потому что у дамы, идущей впереди, шуба подороже. Любой наряд, любое украшение, вот этот автомобиль, длинный, как вагон, запах духов вот этой слишком накрашенной девчонки — все это добыто ценой компромисса. Если бы проследить за каждым, когда он приходит к себе домой и сбрасывает свою уличную маску, вы бы ужаснулись! Дорогой ценой он платит за это лживое счастье, за никчемное веселье. Я сказал вам, что меня это радует! Я вижу, как они бегут, и радуюсь, что бегут они на свой Страшный суд.

— Да вы — опасный революционер! — пошутил Ион Озун.

— Да! Вернее, хотел бы быть им! Я ненавижу наше общество за то, что оно поощряет это приспособленчество. Я ненавижу крупных капиталистов, буржуа-паразитов, трусливых чиновников, продажных и непродажных политиканов, ненавижу даже моих товарищей по учению!.. Только подлецы не могут ненавидеть, господин Ион Озун! Ибо только подлецам нечего жаловаться на порядки, царящие в нашем обществе. Они ко всему приноравливаются! И отвечают злом на зло! Но порядочный человек вынужден ненавидеть, иначе и он станет соучастником. Я ненавижу из любви к людям, к человечеству. Без ненависти не может существовать любви, как нет света без тени!

Ион Озун почувствовал и себя сообщником подлого общественного распорядка и нисколько не пожалел об этом.

— Вы, сударь, — исключение, — смеясь, возразил он. — К счастью для всей этой публики на Каля-Викторией, вы — исключение. Иначе все бы тут взлетели на воздух или попали на виселицу…

— Они не заслуживают другой участи, — с жаром перебил Костя Липан. — Здесь, в этой узкой улочке, на нескольких стах метрах — настоящая ярмарка тщеславия. Здесь толкутся все, кто собрался со всех концов страны, чтобы выставить напоказ свой наряд, холеное лицо, дорогой автомобиль — цену трусости и продажности… Я, господин Озун, приехал в столицу всего несколько месяцев назад, на том самом поезде в ту сентябрьскую ночь. И, как всякий молодой человек из провинции, я приехал полный иллюзий. Я, кажется, говорил вам, что я студент. Я поступил на юридический факультет и был уверен, что встречусь с молодежью, которая, как и я, питает отвращение к образу жизни наших родителей, не желает быть трусами и сообщниками. Может быть, такие молодые люди где-нибудь и есть. Но я с ними не встретился. Я столкнулся с другими… Все те, с кем я познакомился, стремятся лишь идти по стопам своих отцов. Хотят сделать карьеру, разбогатеть, использовать свой диплом для того, чтобы разъезжать по Каля-Викторией в собственном автомобиле, внушая зависть всем тем, кто ходит пешком. Кто от червя родился, червем и останется!

— Такие идеи доведут вас до Жилавы[56], господин Липан! — продолжал шутить Ион Озун. — Однако, к счастью, вы — такой же румын, как я и все прочие. Наше возмущение исчерпывается словами. Мы изливаем душу — и удовлетворяемся этим. Наш народ слишком скептичен, чтобы переходить к делу. Быть может, слишком многое довелось ему испытать здесь, «на распутье миров», «на дорогах зла», как говорится в старых хрониках. Народ на своем многовековом опыте слишком хорошо понял, что «повинную голову меч не сечет». Эта старая поговорка могла бы послужить путеводной нитью исторических трудов Ксенопола[57], Йорги[58] и других; она же могла бы послужить и оправданием. Чем виноват народ? Он приспособился к обстановке, к географическим и историческим условиям; приспосабливается и приноравливается по-всякому. Он ни во что не верит и на все соглашается. Недаром же у нас было так мало мучеников.

— Не вера творит мучеников! — грозно возразил Костя Липан, остановившись, чтобы дать дорогу какой-то даме в каракулевой шубе, — тучной особе, никоим образом не походившей на мученицу. — Не вера творит мучеников, а мученики творят веру! Пусть хоть несколько человек пожертвовали бы собой — и они бы сокрушили равнодушие. Христианство — дело рук Иисуса. Но в еще большей степени это дело рук тех, кто его распял!

— Может быть, мы зайдем куда-нибудь и выпьем кофе или горячей цуйки, — предложил Ион Озун, взяв своего нового приятеля под руку. — Можно будет спокойнее разговаривать.

— Да, поговорим вволю! — согласился Костя Липан, радуясь, что наконец нашел кого-то, кто его слушает, с кем можно наконец-то поделиться невысказанными мыслями.

Однако Ион Озун был весьма далек от подобных мятежных мыслей. Он находил жизнь восхитительной. И был счастлив, что и жизнь, и мир, и Каля-Викторией такие, какие они есть, наконец приняли его, Иона Озуна, таким, каков он есть, каким его принял Теофил Стериу. И он не мог удержаться, чтобы не сообщить на всякий случай:

— Вот в разговоре с Теофилом Стериу…

— Вы знакомы с Теофилом Стериу?

— Да, я как раз сегодня завтракал у него. Просидели за завтраком довольно долго, толковали о литературе, — ответил Ион Озун, приукрашая действительность и, быть может, даже не отдавая себе в этом отчета.

— Какой вы счастливец, что у вас есть с кем поделиться мыслями! —