Избранное - Чезар Петреску

Однако при составлении списка приглашенных он не забывал вычеркнуть или прибавить какое-нибудь имя в зависимости от момента. И в то время, как комнаты оглашались икотой саксофона, бряцанием цимбал и изнемогающими вздохами банджо, в кабинете, в мягких креслах, всегда будто по чистой случайности, встречались самые заклятые политические противники. Там они сердечно пожимали друг другу руки, мирно беседовали на гостеприимной территории перемирия, потягивали ликер из узеньких рюмок, попыхивали сигарами и заключали договоры, которые через несколько дней оборачивались неожиданным маневром в палате депутатов, сенсационным запросом и ошеломляющим результатом голосования, а иной раз и настоящим взрывом в виде громовой декларации, напечатанной огромным шрифтом в специальных выпусках газет.

Квартира, казалось, была специально предназначена для подобных стратегических маневров.

В гостиной направо танцевала и развлекалась молодежь под покровительственным и поощряющим взором госпожи Елефтереску. Холл был зоной отдыха и дремоты для среднего пола: мамаш и пожилых дам, которые не танцевали и не обсуждали министерских комбинаций; для ревматиков и пенсионеров, политиканов и чиновников, которые не упускали возможности выпить ароматного чая и съесть бутерброд с черной икрой, запив его стаканом отечественного вина или бокалом французского шампанского. Гостиная налево предназначалась для избранной публики — тех гостей, которых музыка и танцы абсолютно не интересовали: банкиров и парламентариев, бывших и будущих министров, дельцов и председателей правлений акционерных компаний, директоров газет и представителей иностранных консорциумов.

Оттуда, — если в общем разговоре вырисовывалась необходимость обсудить проблему в более узком кругу, — участники, перемигнувшись, переходили в кабинет Джикэ Елефтереску, тщательно прикрыв за собой обитую дверь, чтобы избежать и постороннего шума, и нескромных ушей.

Джикэ Елефтереску покуривал, переходя от одной группы к другой, и потирал руки, словно удачливый режиссер после премьеры.

После ухода последнего гостя, когда слуги принимались подметать, проветривать, прыскать повсюду сосновой эссенцией и вновь расстилать ковры, министр никогда не забывал поблагодарить свою супругу и, приподнявшись на цыпочки, запечатлеть на ее лбу чистый поцелуй признательности.

— Дорогая Эльвира, твой чай необыкновенно удался! Сегодня — самый чудесный вечер за весь сезон! Ты не жена, а сокровище!

Эльвира Елефтереску знала, что́ это означает. Осуществление давно задуманного плана, ловко устроенная встреча или тактично вырванное обещание — все это с избытком окупало бутерброды и ликеры, растоптанные конфеты, залитые вином и чаем скатерти голландского полотна, продымленные табаком занавеси, хрустящие осколки хрустальных бокалов из сервизов, периодически обновляемых за счет любезного и предупредительного супруга.

Супруга склоняла чело, осененное шапкой обесцвеченных волос, и улыбалась — скромно, но с оттенком грусти. У нее гораздо реже бывали основания радоваться результатам вечеринки. Ее гости в левой гостиной приходили, танцевали, опустошали стаканы с чаем и рюмки с ликерами, подкреплялись вермутом или шампанским, изобретали небывалые, совершенно фантастические смеси для коктейлей, к ужасу импровизированного бармена в буфете, и наконец уходили, набив себе карманы сигарами; однако они стойко сопротивлялись матримониальным проектам хозяйки. Ловко изворачиваясь, они избегали роковой опасности, дамокловым мечом нависшей над их головами, нахально обманывали рок — и являлись на следующую вечеринку целыми и невредимыми, чтобы продолжить прерванный веселый флирт со спортивными рукопожатиями и гортанными англо-американскими восклицаниями.

В разгар такого суматошного веселья и вступило в дом Елефтереску оробевшее «трио Липан», как их, несомненно, окрестила бы Сабина, если б могла увидеть свое семейство в этот момент, столь отличавшийся от миража, созданного ее воображением.

Освободившись от верхней одежды, унесенной лакеями в белых нитяных перчатках, они стояли у входа, бросая вокруг отчаянные взгляды утопающих, тщетно разыскивая хоть одно знакомое лицо. Анни Липан испытала сильнейшее унижение, видя, каким бедным и старомодным выглядит платье ее матери и как неуклюж ее близорукий отец. Она инстинктивно сделала шаг вперед, чтобы отстраниться от них обоих.

Немолодая дама с редкими седыми волосками, торчащими на подбородке, смерила ее в лорнет с головы до ног и равнодушно возобновила разговор с князем Антоном Мушатом. Какой-то ребенок, убегавший от двух других, попытался спрятаться за Ану и с хохотом уцепился за складки ее платья. В то время как преследователи старались захватить его в плен, Ана насильственно улыбалась ангельской улыбкой, словно натурщица для картины на тему: «Пустите детей приходить ко мне».

Таким образом, появление семьи отнюдь не было триумфальным.

К счастью, в эти минуты растерянности Джикэ Елефтереску увидел Липанов в раскрытую дверь левой гостиной и поспешил к ним, широко и приветливо жестикулируя. Поцеловав ручки дамам с фамильярностью старого знакомого, он звонко крикнул в гостиную справа:

— Эльвира!

Этот зов был в данный момент столь же бесполезен, как крик через Ниагарский водопад, чей грохот разносится на шестьдесят километров в округе. Джаз устрашающе ревел, и в этом эпилептическом припадке музыки разговаривающим приходилось кричать друг другу на ухо, как глухим.

Большего успеха достигла немая сигнализация. Джикэ Елефтереску поднял руку и стал размахивать невидимым флажком, который Эльвира Елефтереску, однако, узрела с другого конца гостиной. Она немедленно ответила на призыв и явилась встретить вновь прибывших, которых знала пока только по весьма приблизительному описанию мужа. Она уже заранее решила, что Ана Липан может стать приемлемой партией для одного из племянников — неловкого сентиментального, засидевшегося в холостяках Гуцэ Мереуцэ, провинциального судьи из Добруджи, переведенного в столицу при последних перемещениях в магистратуре.

Она была приятно удивлена, обнаружив, что Анни Липан превзошла ее ожидания. И госпожа Елефтереску тут же решила, что нет таких препятствий в мире, которые помешали бы ей осчастливить эту парочку.

Туго затянутая в шуршащий шелк Эльвира Елефтереску отвела Елену Липан к особам среднего пола: матерям, тетушкам и пенсионерам, а затем вместе с Аной направилась в гостиную, где в вихре танца кружились пары.

— Я познакомлю вас с тремя моими племянницами. Это три сестры: Лола, Лулу и Лили… Три прелестные девушки!.. Надеюсь, вы станете неразлучными подругами. Они познакомят вас со всеми остальными… Да вот они! Лола! Лулу! Лили!

Три племянницы в платьях трех различных оттенков: пшенично-золотистого, небесно-голубого и нежно-зеленого — пробивали себе путь среди танцующих, скользя, увертываясь и шаловливо припрыгивая.

— Вот и мы,