Избранное - Чезар Петреску

Быть может, она рождена не для театра, а совсем для другого. Она всегда мечтала о семейной жизни, о домашнем хозяйстве. Выращивать птицу, купать детей, ждать мужа к обеду, отглаживать ему одежду… Гулять с ним под руку по воскресеньям, после кино зайти в пивную. Но теперь пути назад уже нет. До старости ей суждено играть второстепенные роли и переносить похоть мужчин, которых привлекают ее пышные прелести: директора труппы, режиссеры, сотоварищи, театральные хроникеры — все они щадили и терпели ее только после того, как она соглашалась на торопливые свидания в меблированных комнатах со скрипучими диванами…

Все мужчины одинаковы.

Все они были ей противны. Внушали омерзение, И всех их она ненавидела.

Ей и самой казалось странным, как смогла она победить отвращение и в течение двух недель преданно ухаживать за этим незнакомцем, как родная сестра. Быть может, потому, что он всегда был крайне вежлив, встречаясь с ней в коридоре. Может, и потому, что она догадалась, как он тяжко нуждался и всю зиму молча страдал в своей комнатушке. А может быть, потому, что, заболев, он уже не казался ей мужчиной — из числа тех, кто с маслеными глазами раздевал ее, цинично ощупывая тело: перед ней был беспомощный ребенок, переносившийся в бреду в другой мир, где нет скотских желаний и скрипучих диванов…

Его изможденное, бескровное лицо, обросшее щетиной, походило на гравюру в книжке о святых.

За эти две недели он еще ни разу не дышал так ровно, как сейчас. Чистое дыхание ребенка. Он вырвался из могилы.

Из-за него она пропускала репетиции. Потеряла роль. Отказалась от гастролей, на которые уехал Бикэ Томеску.

Этот-то никогда не пропадет! В один прекрасный день он тайком ускользнул из «берлоги», оставив совершенно пустую комнату и задолжав всем соседям по коридору. Его до сих пор ищут друзья, у которых он позанимал по сотне лей; до сих пор его не может выследить мальчик от портного, Бикэ — единственный человек в Бухаресте, которому удалось накрыть на тысячу лей папашу Панайоти. Для всеобщего утешения он посылает из турне яркие иллюстрированные открытки с сердечными приветами. Через год-два он получит роль первого любовника и — что самое скандальное — будет срывать бурные аплодисменты, потому что у этого пройдохи есть талант и он умеет носить костюм с высокомерным шиком английского джентльмена!

Мучения от полноты усугубились завистью, присущей актерской корпорации, и Соня Виишоряну почувствовала себя очень несчастной.

Она аккуратно уложила на столике у изголовья больного несколько газет и журналов, присланных по почте и еще не распечатанных; расставила пузырьки с лекарствами, стакан, ложечку, вазу с сиренью, выбранной ею собственноручно, и, с удовлетворением обозрев этот безупречный порядок, на цыпочках пошла к себе в комнату, чтобы взяться за обычную работу: подметать, вытирать и вытряхивать, а также сварить себе яичко — хотя бы одно! Ведь все равно она осуждена окончательно, бесповоротно и без надежды на помилование…

Комната была полна всяких подушечек и ленточек, пустых флакончиков из-под духов, фотографий артистов, иллюстраций и курортных сувениров, собранных во время летних гастролей: соляное яйцо из Слэника, ракушки из Констанцы, пейзажи на стекле из Мехадии. В углу комнаты стоял примус. Рядом — патефон. На гвоздике висела кружка для спринцевания, бесстыдно выставлявшая свою резиновую кишку.

Соня Виишоряну повязала белокурые завитые волосы красной косынкой и принялась за тщательную уборку, словно трудолюбивая жена архивариуса.

Из глуби черного дурманного озера Ион Озун внезапно вырвался к свету. Он открыл глаза — и свет ослепил его.

Откуда эти цветы? Над ним не склоняется больше таинственная женщина-самоубийца в дымчатых одеждах, не стучит ему больше в лоб костяным пальцем? Исчезли отвратительные черные тараканы с жирным брюхом, которые все росли, распухали, наваливались на него и душили, душили…

Косой луч солнца проник в комнату через открытое окно, и золотая букашка закачалась на невидимой нити.

Где он был? Куда попал?

Луч солнца приласкал теплом его лицо, руки… Какие они худые! Разве это его руки?

Ион Озун рассматривал, как чужие, эти прозрачные руки с костлявыми, словно у скелета, пальцами. Как у той женщины, которая все время стучала ему в висок: тук-тук-тук… Чего она хотела от него?.. Это, конечно, его руки. Он ощупал лицо: оно обросло щетиной. Но где он был до сих пор? Что с ним стряслось?

Кровать раньше никогда не стояла подле окна. На столике — лекарства и букет цветов.

Да, он в берлоге папаши Панайоти, но Ион не узнает ее больше. Он прислушивается. Через тонкие стены доносятся все те же знакомые звуки. Стучит швейная машинка. Скулит запертый в комнате фокстерьер акцизного чиновника. Заика-студент снова зубрит, готовясь к своему вечному экзамену. Выбивают пыль из одежды. Посвистывает денщик, гремя совком. Значит, сейчас утро.

Как прекрасны все эти привычные шумы, которые он раньше ненавидел! Он вернулся к ним, вырвавшись из душной черной тьмы, где бродили огромные немые тени. Только палец безликой женщины больно стучал в лоб: тук-тук-тук! А из каждого черного угла лезли легионы черных тараканов. И все это вместе с ним проваливалось во мрак, на дно озера, где он барахтался, словно утопленник, среди других захлебнувшихся.

А теперь вот — сирень на столике!

Он повернулся на подушке. Обшарпанная стена позволяла увидеть в окно лишь клочок неба. Но какая же это ослепительная голубизна! Даже выросший среди камней кривой и чахлый тополь со скрюченными сучьями протянул к окну веточку с маленькими, сморщенными листочками, которые так мягко шелестели. Словно дружеская рука, несущая маленький дар…

Наконец Ион понял. Свежая, бурная, опьяняющая сила вторглась в окружающий мир. Весна прогнала затянувшуюся ночь, пока он спал.

Слезы затуманили свет в глазах Иона. Все это случилось без его ведома. В его отсутствие.

Когда он в ту ночь добрался домой, стуча зубами, на улице шел дождь со снегом. Грязный холодный дождь, то и дело переходящий в снег. Ион повалился на постель