Избранное - Чезар Петреску

Занавес упал, разрушив волшебство.

Это было словно сигналом взрыва: в зале прокатилась буря аплодисментов, восторженных возгласов. Публика вскочила на ноги, вызывая актеров. Люди не находили достаточно пылких слов и выразительных жестов, чтобы излить наплыв чувств, сдерживаемых в благоговейном молчании, когда звучали стихи. Из лож на сцену полетели цветы, сорванные с груди; все сожалели, что не догадались принести с собой целые охапки роз; женщины, забыв, что плакать им не полагается, стирали платочками тушь с ресниц, и по накрашенным лицам поползли черные струйки.

Всеобщее возбуждение достигло апогея, когда Зеленому царю удалось вытащить из-за кулис Леона Мэтэсару, ослепленного светом рампы и нервно теребившего галстук.

— Пойдем покурим, Ионел, — предложил Мирел Альказ, вынимая плоский серебряный портсигар. — Могу сказать, что таких восторгов Национальный театр еще не видывал! Любопытно послушать наших оракулов…

Они вышли в дымную курительную, гудевшую от голосов и восклицаний, словно прижатая к уху морская раковина.

Как храбрые бойцы, возвращаясь с поля битвы, хвалятся богатыми трофеями, почетными ранами и погнутым, затупившимся оружием, так все с ребяческой гордостью показывали друг другу ладони, побагровевшие от аплодисментов. Все уже забыли, как еще несколько часов тому назад говорили со скептической усмешкой на улице или в кафе, что идут в театр только из простого и жестокого любопытства — посмотреть на похороны таланта.

Сейчас совсем незнакомые люди заговаривали друг с другом; одинокие приезжие провинциалы, обращаясь с просьбой дать прикурить, завязывали беседу, спрашивали, отвечали, высказывали вдохновенные и наивные суждения. Критики и репортеры, попыхивая сигаретами, утверждали, что никогда не сомневались в успехе пьесы.

— А вы заметили, Озун: все актеры удивительно подходят к своим ролям. Уникальный случай для Национального театра! Даже Соня Виишоряну в роли Иляны Козынзяны.

— Кто? Иляна Пузынзяна? — переспросил Ион Озун, не в силах удержаться от каламбура, который сорвался с его языка, прежде чем он успел оценить жестокость своей шутки.

— Как ты сказал? Иляна Пузынзяна? — на лету подхватил словечко восхищенный коллега. — Это забавно! Послушайте-ка, Алеку, Поль, Видрашку, послушайте остроту Иона Озуна… Ионел, позволь мне вставить ее в репортаж. Я посвящу этому отдельный раздел: «Иляна Пузынзяна или Венера Готтентотская»… Знаете, этакая Венера с пудовыми ягодицами из альбомов африканского искусства. Разумеется, я задену ее лишь мимоходом и тут же всячески расхвалю за то, что она была великолепна в этой роли, заставив нас забыть о непомерно разросшихся объемах Иляны Пузынзяны!..

Ион Озун смял в зубах папиросу и отошел, преисполненный отвращения к самому себе.

Зачем он сболтнул это?

Ведь он и посейчас опускает глаза, встречаясь взглядом с Соней Виишоряну.

С тех пор как Ион переехал из берлоги папаши Панайоти, он редко видел Соню. Она не позволяла себе никаких намеков и, казалось, обо всем забыла. Озун был признателен ей за такую деликатность. И вот теперь ради глупой шутки он обронил словечко, которое, без сомнения, попадет во все театральные отчеты и навсегда прилипнет к театральной карьере бедной Сони. «Я просто подлец! День ото дня становлюсь все более жалким и низким подлецом!» — с презрением ругал он себя, стискивая кулаки в карманах.

— Я искал тебя, Ион. Увидел тебя сверху…

Озун обернулся.

— Это ты, Костя?

— Как видишь… — мрачно ответил Костя Липан, небритый, в рубашке с измятым воротником, в сером поношенном костюме и желтых ботинках, мокрых от снега. — Я увидел тебя сверху, с плебейской галерки, — продолжал он. — Узрел оттуда и мою дражайшую сестрицу, прелестную госпожу Мереутца, неизменную посетительницу всех премьер!.. Еле пробрался к тебе — церберы не пропускали! Мне нужно обязательно поговорить с тобой. У меня к тебе просьба. Не о себе… я уже научился не просить для себя ничего, ни у кого и никогда! Но эта просьба касается одного моего приятеля, товарища.

— В чем дело? — пробормотал Ион Озун, проталкиваясь в более темный уголок, чтобы его не увидели беседующим с каким-то типом, одетым, как бродяга.

— Здесь не могу… Это довольно длинная и сложная история. Назови мне место и час, когда мы можем встретиться…

— Подожди минутку! — извинился Ион, видя, что давешний приятель-репортер делает ему отчаянные знаки, призывая к себе; Ион и сам хотел обратиться к тому с просьбой — не пускать в ход его глупый каламбур. — Минуточку только, дорогой Костя!

— Теперь уж я покажу тебе кое-что смешное, — возвестил Озуну репортер, таща его за руку. — Супруг Готтентотской Венеры! Полюбуйся!..

Теофил Стериу, не привыкший даром терять вечер, блаженно спал, сидя на банкетке; воротник смят от испарины, программка спектакля, того и гляди, выпадет из пухлых пальцев.

— «…гордость нашей национальной литературы изнемогает, разбитая волнением», — по-шутовски продекламировал театральный хроникер, любитель каламбуров.

— И ты позвал меня для этого? Тебе не стыдно?.. Да пошел ты к…

У Озуна мелькнула мысль тихонько взять программу из рук Теофила Стериу и положить ему на колени. А может быть, поделикатней разбудить его, чтобы писатель перестал быть предметом забавы всяких ничтожеств? Но, сам не зная почему, Ион не сделал ни того, ни другого и вернулся в угол, где оставил Костю. Однако Липан уже исчез. «Может, он рассердился?.. О чем хотел он говорить со мной? Впрочем, его дело! Он становится положительно несносным со своей революционной экзальтацией заговорщика из детективных фильмов!»

Ион еще раз глянул поверх голов, ища Костю небрежным взглядом — только для успокоения совести. Но тот бесследно исчез.

Прозвенел гонг, возвещавший о конце антракта. Кулуары опустели. Ион поспешил вслед за публикой и на ходу самодовольным взглядом окинул в зеркале себя — Иона Озуна в безупречном смокинге, с волосами, блестящими от помады, с холеным, свежевыбритым лицом, совсем как у Мирела Альказа!

Окутанная волшебной дымкой, удалялась в Зазеркалье какая-то неясная тень: длинноволосая, в огромной шляпе и бедной одежде,