Избранное - Чезар Петреску

Ана отошла к окну. На улице — грязный снег пополам с дождем, прохожие угрюмо шлепают по лужам, трамвай везет продрогших людей откуда-то из неизвестности к их неизвестной судьбе, небо свинцово-серое, и все так мрачно, словно на этом свете никогда не было и не будет солнца.

Это не Ана положила руку на телефонную трубку. Не ее голос назвал номер. Кто-то другой, иная сила привела ее в кабинет и говорила за нее.

С другого конца провода, из невидимой дали ответ донесся так быстро и неотвратимо, словно человек, прижав эбонитовую чашечку к уху, давно подстерегал в ожидании.

— Как? Вы больны? — спросила Ана. — А мы ничего не знаем! Почему вы не сообщили?

— О, ничего серьезного, — ответил голос, не утративший и в телефоне своего чарующего тембра, овеявший Ану, словно ласковый шепот. — Обыкновенная простуда. Но она заставила меня сидеть дома и почувствовать свое одиночество.

— Значит, и вы?.. Алло!.. Да, да… Но не больше; я зайду на пять минут и завезу вам книжку. Вы говорите — второй подъезд? Первый этаж?.. Алло! Разумеется, сейчас!

Ана закрыла глаза, как, бывало, девочкой, когда бросалась в холодную воду.

Она ли говорила это? Чей голос говорил за нее?

Открыв глаза, Ана встретилась взглядом с Гуцэ, взиравшим на нее с фотографии над письменным столом. На снимке нос его выглядел еще нелепее; фотограф запечатлел мужа Аны в полном остолбенении, с двумя смешными медалями на груди, похожими на облатки.

Ана медленно повесила трубку на рычаг. Смахнула невидимую ниточку, плясавшую перед глазами. Позвонила горничной:

— Принеси мне платье taupe[71]. Ты знаешь, что значит taupe?

— Как не знать, барыня! — вознегодовала та. — Вы это платье позавчера надевали.

— Ну да. И туфли к нему. Скажи Тоадеру, чтобы подавал машину. Скорее!

…Скорее! Не ей принадлежит этот нетерпеливый голос. Не ее рука комкает завязки стеганого халатика.

А на улице все та же мокрая гололедица, другой трамвай дребезжит под окном, везя продрогших людей из неизвестности в неизвестность.

На судебном заседании Гуцэ Мереуцэ записал особое мнение по процессу об адюльтере Макса Вейнтрауба и Аглаи Стамбридинос.

Никакое шестое чувство не возвестило ему сквозь стены и пространство, что наступил недобрый час.

— Во всяком случае, этот Макс Вейнтрауб — большой мерзавец. Да и та тоже — бесстыдница! Женщина с пятью детьми… парализованный муж в соседней комнате! Ужасные мерзавцы! — шептал Гуцэ на ухо соседу — судье.

— Да как знать, друг мой? Может, и вправду, как они говорят, было это в недобрый час…

— Что еще за недобрый час? Ни доброго, ни недоброго часа не существует! — изрек Гуцэ, уткнув свой длинный нос в судебное досье.

Сосед, старый скептик и ревматик, потер себе колено под судейской мантией.

— Ладно, ладно! Думайте, что хотите!.. Только закончить бы побыстрее! Нам предстоит рассмотреть еще семь дел, а сегодня у меня сеанс электромассажа. Мой ревматизм всегда разыгрывается в такую мерзкую погоду!..

Скарлат Босие запихнул в ящик все компрометирующие фотографии. Актрисы, танцовщицы, дамы большого света и полусвета, не знакомые между собой и не подозревающие о существовании друг друга, — все они без разбора полетели, как хлам, в душную темноту ящика.

Выложив на диван пижамы, он подобрал одну, наиболее подходящую к случаю. В буфете, как всегда, стояли наготове непочатая бутылка портвейна, коробка бисквитов, корзиночка засахаренных каштанов. Скарлат попрыскал духами из пульверизатора; разбросал на низеньких столиках пачки египетских сигарет. Посвистал, повернувшись на одной ноге, как человек, отроду не болевший.

И стал нетерпеливо поглядывать на часы-браслет.

III

СПАРТАК

Мертвенный лик луны скользит меж тонких облаков. Звезды то вспыхивают, то затухают, трепеща, словно безнадежные сигналы агонии в огромных холодных пространствах вселенной.

— Это ночь для заговорщиков! — восклицает актер, театральным жестом взбрасывая руку к небу.

Его товарищ некоторое время идет рядом, как всегда жуя недокуренный остаток сигары. Затем он злобно плюет на тротуар и разражается разносной речью против, банальных предрассудков современников.

— Как раз об этом я только что говорил! Типичный случай профессионального искажения! Ты воспринимаешь природу только как декорацию для третьего акта «заговора» или второй картины «казни» и тому подобное. Ты воображаешь, что у природы нет других забот, как фабриковать обстановку и декорации для наших насущных нужд. Но несчастье в том, жалкий ты скоморох, что природа остается бесстрастной. Она никак не участвует в возне таких червяков, как люди. Вспомни-ка сияющее солнце Аустерлица в то утро, когда погибли тысячи людей. Вспомни: солнце сияло, а люди корчились в смертельных муках, впиваясь ногтями в прах. Участвует ли природа в человеческой трагедии?.. Солнце Аустерлица светило тогда только для Наполеона. И, как тебе известно, оно недолго светило и Наполеону!..

— Что ни говори, а это ночь для заговорщиков, — стоял на своем актер.

Товарищ, видя, что спорить бесполезно, замолчал, обиженно жуя потухший окурок.

Луна склонила над городом мертвенный лик. Звезды посылали друг другу свои дальние сигналы, зовя на помощь через бескрайние холодные пространства.

Костя Липан никогда не видывал такого тумана. Редкие автомобили еле двигались, вслепую шаря фарами. Газовые фонари хрипло шипели, словно испуская дух. Липкая сырость, холодная, как предсмертный пот, пропитывала одежду, стесняла дыхание; казалось, она сгущается с каждой минутой, так что завтра прохожим придется, пробивать туннели, чтобы встретиться.

Вот тогда-то и повстречал он безымянную женщину, которую не