Избранное - Чезар Петреску

украденным письмом из новеллы Эдгара По[72]. Никто не станет охотиться за подозрительными личностями в центре города, на глазах у всех, а бросается искать их на окраинах. Соседями Кости под железной крышей были только слуги и кухарки жильцов из нижних квартир; этих людей ему нечего было опасаться, да и им не было до него никакого дела.

— Еще выше! — сказал Костя. — Здесь! Подожди, я отопру дверь.

Лишь войдя и включив свет, он увидел лицо незнакомки. До этой минуты Костя думал, что имеет дело со взрослой женщиной, а она оказалась почти девочкой. Но с таким трагическим, безнадежным выражением лица под грубой размалевкой, что Костя почувствовал, как непростительно было бы оставить ее на улице, в ночи и тумане, на добычу «им».

— Кого ты боишься?

— Их… Всех…

Они посмотрели друг на друга. Вероятно, незнакомка поняла, какая простая, человеческая душа у этого юноши с жесткими волосами, угловатой внешностью и резкими манерами. Может быть, она слишком устала для того, чтобы скривить губы в профессиональной улыбке, предназначаемой в любое время любому мужчине. И она только сказала, снова взяв его за руку:

— Спасибо вам. А то бы… Без вас…

Теперь она называла его на «вы». Неясный жест руки должен был пояснить, что случилось бы, не найди она этого спасительного убежища. Он означал все: невыразимое и непоправимое… Может быть, смерть… Может быть, что-то пострашнее смерти… Потом рука ее упала, незнакомка повела глазами, словно теряя сознание, и опустилась на край кровати.

— Простите… Я все шла… шла. Не знаю уж, сколько часов не садилась…

Костя постарался говорить поприветливей.

— Ладно! Снимай-ка шляпу. И пальто — оно все мокрое…

Без шляпы она выглядела совсем ребенком. Голубые глаза, пушистые волосы и тонкий овал лица делали ее менее вульгарной, чем те женщины, которые зазывают ночных прохожих. Но гармония облика грубо разрушалась слишком большим ртом с толстыми, ярко накрашенными губами. Блузка под пальто была тонкой и прозрачной; формы тела еще окончательно не округлились. Человеческое начало в этом юном создании было раздавлено, бесповоротно принижено, доведено до животного состояния, прежде чем она стала женщиной.

— Здесь они меня не найдут… Но завтра? Вы никогда, никогда не узнаете, что вы сделали для такой, как я!..

Костя пожал плечами, показывая этим, что для него не важны благодарность и признательность, раз он уж так решил. Не стал он спрашивать и о том, кто ее здесь не найдет. И кого она опасается.

— Жаль, что я не могу напоить тебя чаем. У меня ничего нет. Я живу один и, как видишь, беден, как церковная крыса!

— Да я сейчас ничего и проглотить не смогла бы, — отозвалась незнакомка, думая о чем-то своем, далеком.

И внезапно она заплакала.

Костя Липан никогда не видел такого плача, горшего, чем любое рыдание, немого плача, исторгавшего ровный, непрерывный поток слез. Она сидела прямо и неподвижно на краю кровати, сложив руки на коленях и не удерживая слез, струившихся по неестественно застывшему лицу. Она не всхлипывала, не утирала глаз, не обращала внимания на то, что на мокром лице безобразно расплылась краска. Все, что накопилось за долгие часы скитаний затравленного животного — страх, отчаяние, неведомые страдания, — все теперь излилось в этом плаче; так плачут трупы мертвыми глазами.

Костя Липан не в силах был вынести этого плача. Он отошел к окну и стал глядеть вниз, во тьму и туман.

Пустынная, мертвая Каля-Викторией; никогда еще он не видел такой эту улицу, вечно кипящую, неспокойную с утра и до поздней ночи. Сейчас там ничего не видно и не слышно. В освещенном изнутри стекле Костя видел лишь отражение незнакомки за его спиной, плакавшей все так же молча и неудержимо, и решил подождать, пока она не успокоится. Долго простоял он так. Наконец туман поголубел, и город начал просыпаться.

Незнакомка спала, прислонившись головой к железной спинке кровати. То и дело она вздрагивала, слабо всхлипывала; страх, отчаяние, неведомые страданья не оставляли ее, и она вновь переживала их, бессильная забыться и во сне.

«Это несправедливо, — сказал себе Костя. — Хотя бы во сне она имеет право на покой».

Он легонько приподнял ее руку с холодной железной перекладины, подсунул под голову подушку, уложил с ногами на постель и укутал одеялом по самый подбородок. Изношенные туфли; судорожная дрожь тела; глаза, трепещущие в полусне под закрытыми веками; эти всхлипывания ребенка, инстинктивно ищущего защиты, теплого пристанища, — сколько горя во всем этом!

Костя смотрел на нее, снова и снова убеждаясь, что нет для человека более тревожного и полного тайны зрелища, чем сон другого человека. Газетным листом он заслонил ее глаза от света, потом придвинул свой стул к холодной железной печке и принялся вспоминать бесплодные споры этой ночи. Затем мысли его перешли на другое, не связанное непосредственно с этими дискуссиями: человек, тайно приехавший из-за границы, говорил о том, к чему он готовится, и упомянул, что ему понадобится помощь Кости.

Так он и уснул, положив голову на руки.

Утром, когда Костя проснулся, незнакомки уже не было. На клочке бумаги рука, непривычная к письму, вывела всего одно слово: «Спасибо».

Ни подписи. Ничего. Из своих безымянных недр жизнь послала ему навстречу безымянное страданье, которое через несколько часов вновь поглотила безымянная бесконечность. Но в этой встрече Костя видел теперь символ, предупреждение, новое подтверждение правоты тех непоколебимых, мстительных решений, с которыми прибыл иностранец из-за границы… Приезжий был прав: такие страдания кто-то должен искупить — один или сотня за тех бесчисленных, кто вечно и безропотно терпит муки.

Думая то о женщине, то об иностранце, то об обоих вместе, Костя искал незнакомку, но не нашел ее. Он ждал ее и у себя, но она больше не пришла. Днем, в кипении уличной толпы, ему иногда чудилось, что он узнает ее, но