Избранное - Чезар Петреску

— Дай спички, Никулай! Оставь коробку здесь. И кто бы меня ни спрашивал — меня нет. Пусть подождут!

Никулай чиркнул спичкой, дал прикурить, положил коробок на стол и пошел рассказывать другим служителям, что господину редактору Озуну снова попалась красотка. Конфетка, а не девочка! Нечего было ему огоньку просить, он и без спички в один момент так и загорелся! Это был тот самый Никулай, который когда-то, в жестокое голодное утро, принес стакан холодной воды Иону Озуну, ожидавшему в приемной рядом с бородатым неудачником-изобретателем. Никулай перешел в «Волю» вслед за Мирелом Альказом.

Тогда Ион Озун клялся себе, что будет награждать его щедрыми чаевыми, потому что у него самого в ту пору не было и монетки в две леи. А теперь награждал его бесконечными выговорами. Но Никулай не огорчался; он восхищался редактором.

— Речь идет о моем брате Косте, — повторила Сабина. — Я знаю, что вы — хорошие друзья, и потому…

— Скажите лучше, были хорошими друзьями, мадемуазель! Были! Но с некоторого времени он меня чуждается. Я, очевидно, кажусь ему гнусным буржуем.

— В таком случае… — Сабина хотела было прекратить разговор.

— Это ничего не значит! Я по-прежнему отношусь к нему по-дружески… Мы не виделись уже несколько месяцев. Но я был бы рад найти предлог, чтобы снова сблизиться с ним… Особенно, если бы это произошло благодаря такой очаровательной барышне…

Сабина покраснела от возмущения. Для чего она пришла сюда и что говорят ей эти люди!

Разозлился на себя за сказанное и Ион Озун. Неужели же нельзя было подыскать менее истасканную любезность, чем эта дешевка «очаровательная барышня».

— Прошу вас, продолжайте…

Сквозь дымок сигареты Ион любовался изящной, хрупкой прелестью Сабины, удивляясь, благодаря какой игре природы эта девушка могла появиться в семье таких людей, как грубо сколоченный Костя, его бывший приятель, как иссохший маньяк Константин Липан и госпожа Анни Мереутца с ее псевдоаристократическим зазнайством.

Сабина рассказывала. Ион Озун глядел.

Когда она кончила, решение было принято. Он пойдет к Косте. Но не ради его самого, ибо Иона Озуна давно уже перестали интересовать все эти запоздалые ребяческие выходки.

А ради этой девушки с длинными загнутыми ресницами, глубокими черными глазами и проникновенным голосом, обладавшим неотразимой убедительностью.

— Только вы, господин Озун, можете предотвратить бог знает какое безумство. Я боюсь за него. Мне тяжело признаться в этом человеку, которого я едва знаю…

— Но, милая барышня! Дружба между мною и Костей дает мне право считать себя не совсем чужим для вас человеком! — патетически запротестовал Ион. — То, что вы надумали обратиться ко мне, это для меня…

— Не правда ли? Мне явилась счастливая мысль! Я бы всю жизнь упрекала себя, если бы не попыталась использовать это последнее средство!

Сабина поднялась и протянула руку.

Ион поднес к губам тонкие, изящные пальчики.

— Я за несколько минут закончу разговор с директором и через четверть часа буду у Кости…

— У меня еще одна просьба к вам, господин Озун! Я сейчас иду прямо домой и буду караулить у телефона. Буду ждать, что вы мне сообщите: удалось ли вам уговорить его.

— Ваше желание — для меня закон, барышня! — Ион Озун поклонился с широким жестом, от которого разинул бы рот и вытаращил глаза Бикэ Томеску, первый ментор и наставник Озуна в ту пору, как он сошел с поезда в Бухаресте.

Ион Озун открыл Сабине дверь и проводил ее до лестницы.

Теперь солнечное сияние показалось Сабине более милостивым, а оживление уличной толпы не таким противным.

— Что понадобилось этой птичке? — спросил Мирел Альказ, когда Ион Озун вошел в его кабинет.

Никогда еще директор «Воли» не казался Озуну таким законченным мерзавцем.

— Ничего особенного, — небрежно ответил он. — Небольшая услуга ее брату, с которым мы были приятелями. Если помнишь, этот самый Костя Липан нынешней зимой выступал на собраниях, которые разгоняла полиция.

— Вот, кстати, о Косте Липане… История с Иорданом Хаджи-Иорданом осложняется. По-видимому, наш друг потерял терпение и поставил Джикэ жесткие условия. Бедняга Елефтереску звонил мне по телефону, крайне встревоженный. Он сказал, — в той мере, в какой можно говорить о таких вещах по телефону, — что Хаджи-Иордан дал ему срок до полудня завтрашнего дня. После этого он опубликует подлинные письма Джикэ. Насколько мне известно, одного такого письма достаточно, чтобы навсегда положить конец его карьере. Я удивляюсь, как он мог действовать столь неосторожно, даже если эта история и происходила семь лет назад. Елефтереску совсем потерял голову. Константин Липан совершеннейший идиот. Я же говорил, что Джикэ с ним себе шею сломит. Ему нужен человек более гибкий… Перчатка, которую можно надевать по руке — и налицо и наизнанку. Теперь Джикэ и рад бы отделаться от Липана, но его надо заставить подать в отставку так, чтобы публика не связала его ухода со скандалом вокруг дела Хаджи-Иордана… Поэтому Джикэ просит нас подать ему руку помощи. Он хочет, чтобы мы в очень резкой статье потребовали от него ответа: почему министр юстиции терпит такого генерального прокурора, как этот осел Липан, сын которого — опасный бунтовщик и агитатор. Вероятно, именно о твоем Косте и идет речь.

— Да вовсе он не опасный агитатор, — воскликнул Ион Озун. — Я его хорошо знаю. Это очень порядочный малый, но с бунтарским заскоком. С годами у него это пройдет…

— Пройдет или нет — это его личное дело, — пожал плечами Мирел Альказ. — Главное, мы должны непременно оказать услугу Джикэ. Мы ему обязаны выше головы, все мы в нашей газете, да и ты сам не меньше нас. Приятно тебе было бы, если бы напомнили о статейке насчет вора, укравшего буханку хлеба,