Избранное - Чезар Петреску

— Принесли фотографию! Костин принес фотографию с места происшествия! У него случайно был с собой аппарат.

— Беги в цинкографию! Большое клише на три колонки!

— Алло! Алло! Барышня, говорит «Воля»! Соедините меня с сигуранцей! Дайте министерство внутренних дел! Алло! Палата депутатов?..

Мирел Альказ закончил некролог и ловко добавил в конце несколько строк относительно преемника покойного: им может стать только Джикэ Елефтереску… Этого требует страна, этого хочет партия! При этом Мирел Альказ подумал, что акции Иордана Хаджи-Иордана поднялись так же головокружительно, как и акции Джикэ. Одно-единственное опубликованное завтра письмо может навсегда и бесповоротно решить судьбу Елефтереску. Мирел представил себе, как потирает руки Хаджи-Иордан.

Потирал руки и Мирел Альказ. В такой сложной ситуации умелый человек может всего добиться, если он достаточно независим, чтобы играть на двух досках.

Он вызвал телефонистку.

— Барышня, дайте мне квартиру Хаджи-Иордана. Вызовите его лично. Если его нет дома, соедините с конторой Хаджи-Иордана. Или с нефтяной компанией.

В ожидании он открыл дверь в соседнюю комнату, посмотреть, что делает Ион Озун.

Присев к столу, Озун торопливо строчил короткую, но громовую статью, клеймя инертность правительства, которое не сумело вовремя искоренить агитаторов — эту язву страны — и теперь горько расплачивается. Он начисто забыл про обещание, данное Сабине. Забыл про существование Кости Липана. Жуя мундштук папиросы, он призадумался, мысленно округляя патетическую концовку, и удовлетворенно улыбнулся, найдя подходящий оборот.

Мирел Альказ подошел и прочел заметку:

— Браво! Вот так-то лучше, душа моя!

— Вас вызывают к телефону из дома Иордана Хаджи-Иордана! — возвестил служитель.

В холодном и светлом кабинете с высокими потолками генеральный прокурор Константин Липан никогда и ничем не походил на того робкого, неприметного человечка, который, подслеповато щурясь, семенил по улице, сливаясь с безымянной толпой.

Здесь, в этих стенах, ясное и острое чувство долга распрямляло его плечи, придавало уверенность голосу. Для этого долга он жил. От этого сознания все его существо напрягалось, словно натянутая струна.

И когда он проходил по унылым коридорам с их шумным хаосом, превращавшим Дворец Правосудия в низкопробный привокзальный трактир, в биржу, в торжище, где правосудие продавали с лотка, при его появлении замолкали голоса. Все почтительно уступали ему дорогу. Вся эта толчея свидетелей, крикливых обвиняемых, адвокатов с истрепанными портфелями — все это множество пахнувших по́том людей, с лиц которых слетали маски, обнажая алчность, страх, хитрость, обман, — вся эта жалкая толпа расступалась, пропуская генерального прокурора.

Даже в таком осином гнезде, как зал ожидания, где рождались позорящие клички и циничные сделки, слух о которых шепотком переходил из кабинета в кабинет и с этажа на этаж, — даже там имя его произносилось без ухмылки. Никто не мог обнаружить уязвимого места в том панцире, который облекал этого хилого человека, закалявшегося внутренним жаром, как только он переступал порог Дворца Правосудия.

Константин Липан воплощал мистику правосудия, и вся свора скептиков, которые поначалу называли его карикатурным донкихотом, сражающимся с мельницами Юстиции во имя обманутой Дульцинеи с завязанными глазами, в конце концов признала, что в данном случае министерству повезло более, чем оно того заслуживает.

В своем светлом, просторном и холодном кабинете генеральный прокурор Липан бодрствовал над грудами папок, откинувшись на высокую прямую спинку стула. Но в последние дни плечи его сгорбились, а глаза за стеклами очков потускнели, придавая ему облик того серенького, невзрачного человечка, который пробирался поилицам, получая толчки от прохожих. За несколько дней исхудалое тело совсем съежилось. Костлявая рука замирала на страницах досье. Красный карандаш выскальзывал из пальцев.

Приходя в себя, он вздрагивал. Плечи распрямлялись, фигура снова принимала прежнее положение, словно автоматически зарядившееся оружие.

Так он сидел два часа назад, когда зазвонил телефон. Джикэ Елефтереску говорил ему что-то, и он ответил: «Нет». Так он сидел и сейчас, когда министр позвонил вторично.

Константин Липан слушал, прижав к уху телефонную трубку; он не мог видеть, какой мертвенной бледностью покрывалось его лицо, от которого кровь отхлынула, казалось, до последней капли.

И все же он, как и раньше, отчетливо произнес: «Нет!»

Размеренными, осторожными движениями близорукого человека Константин Липан положил трубку на рычаг. Но рука у него дрожала. В изнеможении он схватился худыми пальцами за виски, которые болезненно сжало, как клещами. Премьер-министр убит, а этот человек только и думает о своих сделках!..

Он хрустнул переплетенными пальцами. Встал и вернулся на свое место. Через несколько минут весть об убийстве распространится по всему городу. И первые же репрессии обрушатся на всех, находящихся под подозрением. На всех, — значит, и на Костю.

Он снова поднялся. Не стал, как обычно, приводить в порядок бумаги с дотошной заботливостью маньяка. Не стал запирать ящиков. Взяв с вешалки шляпу, он вышел с такой несвойственной ему поспешностью, что служитель вытаращил глаза, да так и остался стоять, глядя ему вслед.

В залах Дворца Правосудия царила обычная суматоха. Здесь еще никто не знал новости. Через пять минут вся эта толпа ринется к дверям, охваченная животным любопытством, — увидеть, кричать, бежать!.. Константин Липан не отвечал на поклоны. Он их не заметил.

Упав на сиденье такси, он облегченно вздохнул.

— Скорее! Я же сказал — на Каля-Викторией!

— Какой номер дома?

— Вот здесь.

Константин Липан расплатился и проверил номер по записи на клочке бумаги.

Никогда, даже во времена своей размеренной юности, он не поднимался по лестнице так стремительно. Через две, три ступеньки. У двери он остановился, чтобы унять биение сердца, преждевременно состарившегося, ослабевшего. Эта ли дверь? Или та?..

— Войдите!

Это был голос Кости.

Услышав голос сына, Константин Липан в первом порыве готов был броситься к нему, прижать его голову к своей