История философии - Энтони Грейлинг

Наиболее известным аспектом «Диалектики Просвещения» является критика авторами того, что они считали репрессивным характером «индустрии культуры». Они рассматривали массовую культуру как еще одно долгосрочное следствие инструментального рационализма Просвещения и на этом основании отвергали ее; однако и здесь их точка зрения вызвала возражения. Массовая культура отнюдь не безнадежна в плане создания непреходящих ценностей, будь то в искусстве или в познании; а технологии, призванные обслуживать интересы массовой культуры, точно так же способны порождать искусство, отвечающее самым утонченным запросам любого поборника элитарной культуры.

Становление науки в XVI и XVII веках, а также борьба Просвещения в XVIII веке за освобождение человеческого разума и личности от различных форм тирании — все это плоды истории философии, показывающие, насколько революционна сила идей.

Философия в девятнадцатом веке.

История философии девятнадцатого века и более масштабное начинание — история идей девятнадцатого века — существенно отличаются в следующем важном отношении: последняя включала бы в себя сведения об экономике и политэкономии, юриспруденции, Чарльзе Дарвине, спорах вокруг эволюции и религии, развитии естественных наук, зарождении систематической социологии, филологии, антропологии и археологии, историографии, библейской критике и многом другом. Это был век, в котором освобождающий эффект Просвещения восемнадцатого столетия на интеллектуальную деятельность проявился в полную силу. В значительной мере это бурление мысли и возникновение новых областей исследования стали результатом того, что отдельные направления философии обретали самостоятельность и становились более эмпирическими; действительно, некоторые мыслители того века соглашались с Огюстом Контом, одним из основателей социологии, в том, что эти новые сферы знания стали преемницами философских умозрений, а сама философия подходит к концу.

Однако до конца философии было еще далеко, и труды главных мыслителей этого периода — Бентама, Гегеля, Джона Стюарта Милля, Шопенгауэра, Маркса, Ницше, британских идеалистов, американских прагматиков — не просто представляли огромный самостоятельный интерес и ценность, но и определили развитие событий в наиболее богатом философией периоде со времен классической эпохи: в двадцатом веке.

Именно в девятнадцатом веке слово «философия» приобрело свое более конкретное значение, соответствующее нашему сегодняшнему пониманию — исследование вопросов метафизики, эпистемологии, этики и всего остального, — и одновременно с этим слово «наука» (science) стало означать то, что мы понимаем под ним сегодня: физику, химию, биологию и прочее. Даже в первые десятилетия девятнадцатого века слово «философия» все еще обозначало естественные науки, а само слово «scientist» (ученый) было придумано лишь в 1833 году (Уильямом Уэвеллом; в печати он впервые использовал его в 1843 году). Вот почему на надгробии Уильяма Хэзлитта он назван «метафизиком» — в то время под этим словом понимали того, кого мы сегодня называем «философом».

В девятнадцатом веке начинают проступать очертания разделения философской традиции на два направления. С одной стороны, это Бентам, Милль и американские прагматики, которые вслед за Локком и Юмом сосредоточились на конкретных вопросах эпистемологии, этики, права и политики. С другой стороны — Гегель, Шопенгауэр и британские идеалисты, предлагавшие всеобъемлющие концептуальные системы, во главу угла которых ставились метафизические интересы. Обе эти группы по кругу своих интересов все еще очевидно оставались частью одной и той же истории. Расхождение намечается с Ницше. Он олицетворяет собой поворот в философских интересах, который во второй половине двадцатого века получил еще более широкое распространение среди «континентальных» мыслителей, уйдя в социологическое, историческое и литературно-критическое русла. Главный же раскол между этими двумя направлениями происходит в первой половине двадцатого века в результате трудов Гуссерля и Хайдеггера, в особенности последнего; подробнее об этом рассказывается ниже, в части IV.

БЕНТАМ (1748–1832)

В эссе, опубликованном в 1825 году, Уильям Хэзлитт писал о Джереми Бентаме, который тогда еще был жив: «Имя его мало известно в Англии, лучше — в Европе, лучше же всего — на равнинах Чили и в рудниках Мексики. Он предлагал конституции для Нового Света и создавал законы для будущих времен. Жители Вестминстера, где он обитает, едва ли догадываются о существовании подобного человека; но сибирский дикарь нашел слабое утешение в его лунном облике».

Главная причина того, почему Бентам оказался пророком во многих чужих землях, а не в своем отечестве, заключалась в том, что та часть его обширных трудов, которая была опубликована при его жизни, адресовалась исключительно специалистам в области права, государственного управления, социальных и политических реформ, этики и экономики, а потому круг его читателей на родине был мал. Зато одно из самых влиятельных его произведений сначала вышло в переводе — на французском, затем на русском, испанском, немецком и других языках, и лишь через десять лет после его смерти появилось на английском.

Другая причина того, почему в Англии им пренебрегали, крылась в его радикальных политических взглядах: он был республиканцем, что ставило его в оппозицию к тогдашнему истеблишменту, вследствие чего он не удостоился ни общественного признания, ни официальных почестей. И все же именно он ввел в английский язык слова «utilitarian» (утилитарный, утилитарист), «codify» (кодифицировать) и «international» (международный); он первым предложил создать международный арбитражный суд ради сохранения мира и разработать принципы международного права; наконец, по принципу «Паноптикума», разработанному им и его братом Сэмюэлем, построены многие больницы, тюрьмы и другие учреждения. Его влияние на ход практических дел оказалось огромным не только в его собственной стране, но и во многих других уголках планеты.

Бентам учился в Оксфорде, после чего стал барристером. Юридической практикой он занимался недолго, решив вместо этого посвятить себя реформированию права и общества. Этому способствовало то вдохновение, которое он испытал, открыв для себя принцип полезности в философии Давида Юма, Клода Гельвеция (1715–1771) и Чезаре Бонесана-Беккариа (1738–1794). У Юма он нашел мысль о том, что полезность служит критерием добродетели. У Гельвеция — идею о том, что полезность может направлять поведение, связывая его с понятиями удовольствия и страдания, которые Бентам, как задолго до него и Эпикур, считал единственными движущими силами человеческих поступков. В трактате Беккариа о преступлениях и наказаниях он обнаружил формулу la massima felicità divisa nel maggior numero – наибольшее счастье наибольшего числа людей. Он верил, что применение этого фундаментального принципа поможет решить целый спектр социальных проблем, и посвятил себя задаче претворения этого принципа в жизнь.

Бентам утверждал, что учение, которое он впоследствии назвал «утилитаризмом», налагает как на законодателей, так и на отдельных людей обязанность «содействовать всеобщему счастью» — обязанность, которая, по его