История философии - Энтони Грейлинг

словам, является «первостепенной по отношению ко всем остальным и включает их в себя». Термином «полезность» он обозначал «[все то, что] имеет тенденцию приносить пользу, выгоду, добро или счастье», причем в его словоупотреблении все эти понятия были синонимами.

Утилитаризм — будь то в версии Бентама или в его более поздних, усложненных вариантах — представляет собой консеквенциалистскую теорию морали: он определяет нравственную ценность исключительно на основе результатов поступков, оставляя в стороне любые вопросы о намерениях действующих лиц или качествах их личного характера. Другие теории морали сосредоточены как раз на двух последних аспектах, однако отличительная черта утилитаристских учений состоит в том, что они измеряют нравственную ценность целиком и полностью по результатам. Бентам и Джон Стюарт Милль, известные вместе как «классические утилитаристы» (хотя последний и развил взгляды Бентама), сходились в том, что счастье — это наивысшее благо, причем счастье каждого отдельного человека равноценно счастью любого другого. Это означает, что деятельность по достижению наибольшего счастья для наибольшего числа людей осуществляется беспристрастно: мотивы любого человека, содействующего этому благу, ничем не отличаются от мотивов любого другого.

Очевидно, что в самой основе этой концепции кроется определенное противоречие. Бентам считал удовольствие и страдание «верховными владыками», которые, по его выражению, «управляют нами во всем, что мы делаем, что мы говорим, о чем мы думаем». Такое воззрение известно как «гедонизм», и по своей сути оно эгоистично или эгоцентрично. Как же эта особенность каждого из нас согласуется с требованием способствовать наибольшему счастью наибольшего числа людей, если мои собственные «верховные владыки» могут побуждать меня действовать так, чтобы извлекать выгоду в ущерб общему счастью?

Бентам пытался преодолеть это затруднение разными способами. Один из них состоял в утверждении, что мы способствуем собственному счастью, принося как можно больше счастья окружающим. Другой, более правдоподобный, заключался в том, чтобы умерить гедонистический подход и признать, что иногда мы действуем из искреннего благожелательства к другим людям. Некоторые теоретики действительно пытались сделать правилом поведения «разумный эгоизм», однако на пути к признанию этой концепции стоят два препятствия: во-первых, эмпирический факт, что мы порой действительно действуем в интересах других людей в ущерб себе, а во-вторых, неприятный осадок, оставляемый мыслью о том, что в конечном счете все наши поступки продиктованы лишь корыстью.

Хотя Бентам и находился под влиянием Юма, он отверг его моральную психологию. Юм полагал, что поступки раскрывают характер человека, и считал именно характер главным объектом морального интереса. Для того, кто стремился применять мораль к реальной общественной жизни (а Бентам стремился именно к этому), категория характера была слишком субъективной, чтобы приносить практическую пользу. Лишь сами люди знают свои намерения и желания, но даже для них самих мотивы собственных действий нередко остаются туманными. Как это может помочь нам судить о том, что правильно, а что нет? Бентам искал более практическое основание.

Покровителем Бентама был первый маркиз Лансдаун, видный политик-виг, который познакомил Бентама с женевским эмигрантом Этьеном Дюмоном, служившим воспитателем сыновей Лансдауна. Именно Дюмону Бентам обязан своей европейской славой, поскольку тот перевел ряд его рукописей на французский язык и опубликовал их в трех томах под названием «Traités de législation civile et pénale» (1802); первые два тома которых гораздо позже были переведены обратно на английский язык как «The Theory of Legislation» (1840).

Лансдаун также побудил Бентама обратиться к вопросу о том, как можно достичь «вечного мира» в международном масштабе и как подчинить закону отношения между государствами. В процессе работы над очерками, которые впоследствии легли в основу его книги «Principles of International Law», Бентам, как уже отмечалось, ввел в употребление слово «international» (международный) и изложил идею суда для разрешения международных споров.

Революционная ситуация во Франции вызывала у Бентама особый интерес. Еще до начала самой революции он при содействии Дюмона начал писать серию брошюр, предлагая политические решения и судебную реформу для Франции. Они издавались на французском языке и распространялись среди ведущих деятелей Парижа. В период после взятия Бастилии его предложения обсуждались Национальным собранием Франции. В знак признания его поддержки революции в 1792 году Бентаму было присвоено почетное французское гражданство.

В Англии Бентам не пользовался сопоставимым влиянием. Он писал о реформе законов о бедных, о работе полиции, экономике и налогообложении, но прежде всего — о реформе права, которая давала ему возможность высказать все свое критическое отношение к запутанности общего права, как он ее понимал, и к произволу «судейского права».

Он разделял мнение, что закон по своей природе негативен, поскольку вся его суть сводится к наложению ограничений и запретов, что тем самым сужает личную свободу. Его представление о свободе, подобно концепции Гоббса, соответствовало тому, что сегодня называют «негативной свободой», то есть отсутствию ограничений. В сочетании с бентамовской версией утилитаризма этот взгляд ведет к очевидному следствию. Быть свободным приятно, а испытывать ограничения — болезненно; поскольку удовольствие и страдание выступают критериями ценности, отсюда следует, что свобода — это благо. Однако Бентам категорически отвергал мысль о том, что свобода является «естественным правом». Эту идею он подвергал беспощадному осмеянию, называя любые рассуждения о естественных правах «чепухой на ходулях». Причина в том, что он отвергал концепцию общественного договора, который якобы вывел людей из «естественного состояния», где они пользовались первобытными правами и свободами, частью которых пожертвовали ради блага общественной жизни. Он полагал, что люди всегда жили в обществе, а законы — это повеления того, кто (или что) обладает в нем властью. Это предвосхитило «правовой позитивизм» теоретика Джона Остина, жившего позднее в XIX веке, — учение о том, что закон представляет собой непосредственное выражение воли суверена. Из этой концепции следует, что хорош закон или плох, морален или нет, он все равно остается законом, раз уж он надлежащим образом принят. Эта идея, в свою очередь, влечет за собой вывод, что все права создаются законодательством, а свободы предоставляются либо явно — самим законом, либо неявно — его молчанием.

Более привлекательная черта правовых взглядов Бентама касается вопроса доказательств. Доказательственное право и правила допустимости доказательств казались ему крайне запутанными; они изобиловали разграничениями, исключениями и массой темных технических нюансов, накопившихся в процессе вынесения судейских решений. То, как упорно юристы цеплялись за это неудовлетворительное положение дел, Бентам объяснял их корыстным интересом, поскольку это затягивало судебные слушания и изрядно набивало карманы стряпчих. Прежние теоретики права пытались внести порядок в этот хаос и как-то оправдать некоторые наиболее причудливые доктрины, лежавшие в основе доказательственной практики. Бентам же избрал более радикальный подход: он стремился отмести все «правила