История философии - Энтони Грейлинг

также обладание правом и обязанностью делать выбор в собственной жизни — не в последнюю очередь выбор нравственный. Автономия — это способность направлять себя в свете разума и уроков природы; противоположное ей понятие, гетерономия, означает руководство или управление со стороны кого-то или чего-то внешнего по отношению к человеку. Гетерономия означает подчинение собственной воли воле и выбору внешнего авторитета, как правило, божества или какой-либо иной абстракции. Конечно, условия общественной жизни подразумевают, что индивид подчиняется множеству ограничений, обусловленных самим фактом жизни в сообществе с другими людьми. Но автономия, о которой идет речь, — это прежде всего автономия мысли и моральной ответственности, и именно в движении к возрастающей автономии в этом смысле Кант и его современники видели «просвещение».

Если цель просвещения состоит в том, чтобы мыслить самостоятельно и самостоятельно выбирать — при том, что эта автономия мыслится как необходимое условие достойной жизни, — то крайне важно, чтобы человек был подготовлен к тому, чтобы мыслить плодотворно и выбирать мудро. А для этого необходима информация; и не просто информация, а информация, организованная в знание; и не просто знание, а знание, претворенное в понимание. Вот почему величайшим памятником Просвещения стала «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера. Её заявленная цель состояла в том, чтобы «собрать знания, рассеянные по поверхности земной, изложить их общую систему людям, с которыми мы живем, и передать их людям, которые придут после нас, дабы труды минувших веков не были бесполезны для веков грядущих, дабы наши потомки, став более образованными, стали вместе с тем более добродетельными и счастливыми и чтобы мы не умерли, не заслужив благодарности от человечества».

Самым значительным в этом утверждении является заявление Дидро о том, что образование — это путь к достойной жизни. Центральная тема «Энциклопедии», как показывают такие её статьи, как «Система» и «Гипотеза», заключается в том, что эмпирические методы и логика служат ключами к познанию и что они не просто несовместимы с апелляцией к авторитету Священного Писания или откровения, но фактически опровергают их. Во «Вводном рассуждении» д’Аламбер начинает свое изложение систематизации знания с защиты эмпиризма, а затем принимает вытекающие из этой позиции следствия: то, что фундаментальные понятия морали и справедливости должны выводиться из фактов человеческого опыта, а не из предполагаемых метафизических или теологических оснований.

«Энциклопедия» издавалась в период с 1751 по 1772 год и состояла из семнадцати томов текста и одиннадцати томов иллюстраций. Создание ее 72 000 статей легло на плечи 140 авторов, среди которых были выдающиеся умы Франции XVIII века — помимо самих редакторов, в их число входили Вольтер, Руссо, Мармонтель, Гольбах и Тюрго, если назвать лишь немногих. Они разделяли цель Дидро: не просто собрать и изложить ясной и доступной прозой лучшее из накопленного знания, но и использовать эту грозную массу как боевую машину для распространения «Света». Поэтому «Энциклопедия» столкнулась с серьезным противодействием, не в последнюю очередь со стороны цензоров, чьи возражения и вмешательство не раз задерживали публикацию. Первые семь томов выходили ежегодно с 1751 по 1757 год, последние десять вышли в 1766 году. Шесть лет спустя был опубликован последний том иллюстраций, что завершило первоначальный замысел. К тому времени уже существовали перепечатки некоторых статей, а также начали появляться труды, вдохновленные как согласием с ней, так и полемикой. «Энциклопедия» стала настоящим общественным институтом и по сей день остается памятником тому, к чему стремились самые оптимистичные умы той эпохи.

Хотя «Энциклопедия» и была конкретным выражением духа Просвещения, при всей своей значимости она представляет собой лишь одну нить в гораздо более масштабной и долгой истории. Часть этой истории связана с тогдашним противостоянием проекту Просвещения, исходившим главным образом от защитников религиозного и политического статус-кво, которому угрожали его идеи. Большая же часть этой истории касается исторических критиков Просвещения — тех, кто видит в нем причину крайностей Французской революции; тех, кто считает реакцию в лице романтизма закономерным ответом на него; тех, кто усматривает в нем первоисточник как сталинизма, так и фашизма в более близкие к нам времена; тех, кто совсем недавно стал возлагать на него ответственность за «либеральные» ценности (в уничижительном американском смысле этого слова, как разрушительные для «семейных ценностей»); и всех тех, кто видит в нем воплощение антитезы всему, что имеет глубочайшее значение для человеческого духа в его соприкосновении с мистическим, невыразимым и нуминозным.

Первые противники Просвещения делятся на два обширных лагеря: те, кого сегодня назвали бы политическими или идеологическими консерваторами, — от духовенства, современного философам, до мыслителей чуть более позднего периода, таких как Эдмунд Бёрк и Жозеф де Местр, — и те, кого мы сейчас называем романтиками, отстаивавшими природу, воображение и эмоции вопреки тому, что представлялось им редукционистским и механистическим мировоззрением просветительского рационализма.*

Бёрк и другие сторонники его консервативных политических взглядов усматривали в нападках Просвещения на традицию — и особенно на традицию как источник морального и политического авторитета — прямую причину всего наихудшего, что принесла с собой Французская революция. Фактически их возражения были направлены против более давней интеллектуальной тенденции, восходящей как минимум к Локку, согласно которой источником власти в обществе является не традиция или монарх, правящий по бовественному праву, а народ, чье согласие необходимо во всем, что затрагивает общее благо, и который обладает правами, часть из которых неотчуждаема, поскольку ни одна форма правления не вправе их упразднить. Философы Просвещения приняли эту точку зрения как нечто само собой разумеющееся, и именно она (вопреки Бёрку и благодаря тому, что более поздние консерваторы тоже ее приняли) послужила источником эволюции западной либеральной демократии. Но во времена Бёрка слово «демократия» было ругательным, а «народ» виделся неуправляемой и анархической силой, которой нельзя доверять. С точки зрения Бёрка, философы были санкюлотами еще до появления самих санкюлотов, и, соответственно, все их принципы заслуживали лишь презрения.

Романтики истолковывали отстаивание науки просветителями как приравнивание научного развития к самому прогрессу, что в случае истинности означало бы, что историю и человеческий опыт можно адекватно понять лишь в механистических и даже детерминистских терминах. В противовес столь крайнему эмпиризму и механицизму романтики утверждали примат эмоций над разумом и, соответственно, воспевали субъективное, личное, визионерское и иррациональное. Они отводили привилегированное место настроениям и страстям как источникам озарения и мерилам истины, а также превозносили такие переживания, как личный отклик человека на красоту природы. Напротив, взгляды Просвещения принято считать естественным дополнением неоклассического предпочтения порядка, баланса и гармонии в музыке, архитектуре, искусстве и поэзии — и эта точка зрения находит серьезное подтверждение в прикладной