Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Но в конце критик не удержался и пересолил, решив заодно лишить автора той самой историчности и гражданственности, о которой я говорил:

«Несчастие ивановского героя в том, что нет сил поверить в идейную природу его отчаяния. И когда он пытается это отчаяние мотивировать “гражданскими” причинами, мы не верим, что его “гражданственность” – правая, подлинная. И когда он стонет: “Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?” – так и кажется, что не слыхали бы мы этих стихов, если бы изменчивая обладательница “синего платья” любила его и если бы мог он устроить жизнь по ее вкусу – так, чтобы налицо были “танцы, мороженое, прогулки, шелковые банты, праздники, именины”, – чтобы год состоял “из трехсот шестидесяти пяти праздников”, а месяц – “из тридцати именин”. И вот тут становится жутковато: как бы не взяли в Москве да не перепечатали бы всю книжечку полностью, как она есть, – с небольшим предисловием на тему о том, как распадается и гниет эмиграция от тоски по “красивой жизни” и по нетрудовому доходу и как эту тоску прикрывает она возвышенным разочарованием в духовных ценностях».

В общем все свелось к обвинению в работе на проклятых большевиков. На этом дискуссия, толком не начавшись, как-то и закончилась. Да, Мережковские публично и печатно хвалили книгу. Но и тут проступала некоторая издевательская для автора деталь. С докладом о «Распаде атома» Гиппиус выступила на заседании «Зеленой лампы». Затем доклад обрел форму статьи «Черты любви». Иванов в ней вроде бы присутствует:

«По улицам Парижа ходит русский человек. Не так, чтобы совсем юный, но скорее молодой. Того, приблизительно, возраста, какого был Блок во время революции, в самом начале двадцатых годов. Мы кое- что уже знаем о Блоке. Знаем, что он думал о себе, о жизни вообще, о своем времени; как он свою современность принял – и как не принял. А этот человек (в юности тоже, вероятно, петербургский, но давно парижский) – человек не десятых годов: тридцатых. От людей своего времени он не очень отличается, или не должен бы отличаться; исключительность его лишь в том, что он умеет раскрыть закрытое, дать себя, рассказать своими словами, максимально точными, о себе и окружающем мире; о том, как он его и себя в нем, сейчас видит, или увидел.

Вот и вся книжка Георгия Иванова – “Распад атома”. В ней как будто ничего не происходит; а на самом деле происходит такое важное, что оно значительнее самых сложных приключений. Такое важное, что даже автор, кажется, не до конца собственную книгу понял».

Естественно, что все правильно поняла лишь сама Зинаида Николаевна:

«Замечательно: в книге не открывается новое; в ней только по-новому открывается вечное. Так, приблизительно, как может и должен бы видеть его, вечное, сегодняшний человек. Если бы автор не мешал иногда своему герою, не слишком распоряжался его судьбою, он, герой этот, еще углубил бы, пожалуй, свои открытия, или продвинулся на шаг далее в их осознании. Впрочем, пока довольно и того, что есть. Последним, что он увидел (сызнова), из каких “догадок” составлены его видения… и чего увидеть еще не успел».

И этого мало! Гиппиус смело заступает на территорию, занятую Мартином Хайдеггером и Жаном-Полем Сартром, и с присущей ей точностью сообщает:

«Всякое такое желание человеческое есть утверждение бытия того, к чему желание направлено. Оно не исходит из пустоты и не уходит в пустоту. Пустота, nihil, ничто, небытие – нигде. А если совсем, всегда нигде, – как могло желание, это “достоверное” чудо, находиться в бытии, если само чудо – есть ничто, nihil, нигде? Можем ли мы пожелать, или хоть помыслить о том, чего нет, не было и не будет нигде, что есть nihil?»

При чтении текста невольно возникает подозрение, что «Антону Крайнему» было все равно о чем писать. Гиппиус обладала явным напором, но вот мысль не появлялась, хотя поток слов не иссякал и эмоциональный накал повышался. Дефицит этой самой мысли частично заменялся неприкрытым, каким-то детским самолюбованием. Гиппиус думала, что она думает.

А теперь о самом неприятном для автора «Распада атома». Печатную форму текст обрел в третьем выпуске альманаха «Круг». Именно «рыцари славного ордена интеллигенции» распахнули страницы своего издания для того, кто их проклял и осмеял. На такой эффект Иванов точно не рассчитывал. Однако слова прощания произнесены, пусть даже и не услышаны. Поэт уходит из литературы. В мае 1938 года Одоевцева рачительно вкладывает полученные от отцовского наследства средства в недвижимость. В Биаррице покупается квартира, через три года к ней прибавится «Вилла Парнас». Уже в наступившем 1939 году семья перебирается на побережье, чтобы наслаждаться спокойной жизнью и попытаться забыть о России и русской литературе. О создателе скандального «Распада атома» вспомнят, когда отгремят последние залпы войны в Европе, а на японские города сбросят первые в истории атомные бомбы.

Глава 12

Фюрер и его тайные поклонники

Вопрос о русских писателях-коллаборационистах во Франции до сих пор вызывает споры, а порой и непонимание самого предмета обсуждения. Начнем с того, что лежит на поверхности. После краха Третьей республики в результате стремительной победы нацистов страна оказалась разделенной на две части. Большая часть Франции попала в зону немецкой оккупации. В нее входил и Париж, а также крупные индустриальные центры. Меньшая часть территории – южные провинции – была объявлена независимым Французским государством. Оно известно как Вишистская Франция. В небольшом курортном городе Виши 10 июля 1940 Национальное собрание провозгласило о его создании. Новое образование заявило о своем нейтралитете, но находилось под сильнейшим влиянием Германии. Многие французы тем не менее бежали из оккупированной части страны в «свободную зону». Среди них были русские эмигранты. Назовем знакомые имена: Алданов, Бунин, Осоргин, Яновский, Дон-Аминадо. Алданов и Яновский сумели затем перебраться в США, пользуясь формально независимым статусом режима. Учитывая их еврейское происхождение, можно сказать, что они спасли себе жизнь.

К наиболее известным писателям-коллаборационистам обычно причисляют Шмелева, Сургучева, Мережковского и Гиппиус. Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна в силу почтенного возраста, граничащего с откровенной дряхлостью, не могли полноценно участвовать в мероприятиях «новой власти». Их деятельность свелась к невнятным метафизическим декларациям. Наверное, «идеальным» русским литературным коллаборационистом следует считать Илью Дмитриевича Сургучева. Пришло время рассказать о нем подробнее.

Сургучев родился в 1881 году в Ставрополе. Закончив восточное отделение Санкт-Петербургского университета, он возвращается на малую родину. В отличие