Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

чтобы упразднить значащее, – для того чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом» (1 Кор. 1:18–19, 25, 27–29). Предпоследняя фраза в переводе смягчена; точно: «несуществующее Избрал Бог, чтобы упразднить существующее». И дальше в том же послании: «если кто из вас думает быть мудрым в век сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом» (1 Кор. 3:18–19). И слова апостола Павла нельзя понимать в нравственном или переносном смысле, но в религиозном, причем религиозно-онтологическом. Они тоже говорят об онтологичности и актуальности знания, понимания или видения в видении меня Богом, и о ноуменальной противоречивости моего видения: как мое видение, как мое естественное состояние, в котором я утверждаюсь, оно уже невидение.

Я говорил здесь об онтологичности изречения Ин. 9:39 (I), об онтологичности видения. Но это изречение эсхатологическое, и мой уверенный в себе, самолюбивый разум смущается и соблазняется словом «чтобы»: чтобы видящие стали слепы. Ведь слепота – это гибель, а Христос пришел не погублять души человеческие, но спасать (Лк. 9:56). О эсхатологии я буду говорить дальше, пока же только замечу, во-первых, что Христос для того и пришел в мир, чтобы освободить меня от естественной детерминированности, то есть от детерминизма естественным, которое в грехе стало злом, а значит, и от детерминированности моего видения. Ведь видение, взгляд – это и есть я, мой сокровенный сердца человек. Во-вторых, Божий суд – не человеческий. Чтобы отказаться от человеческих пониманий суда, требуется полное преобразование всего строя души, не нравственное преобразование, а онтологическое; религиозно-онтологическое. Для моего ума, для моей воли это новое понимание – видение всегда будет камнем преткновения: соблазном и безумием. Безумие – совмещение предопределения (V) с моей ответственностью и виной: «за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12:36); безумно понимание суда одновременно как уже совершённого от века (V), совершающегося сейчас (I), (VI) и в то же время грядущего – будущего суда (Мф. 12:36) (VII). Наконец, безумно понимать суд как свет, пришедший в мир (VI), и «Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин. 1:9). Но «безумное Божие мудрее человеков».

Моей самолюбивой воле, моему сентиментальному чувству безумное Божие кажется жестоким. Потому что мой разум не может понять бесконечной ответственности, подаренной мне Богом, которая в грехе стала виной без вины; моя воля не принимает ее и отвергает Божественное mуstеrium trеmеndum. Но ведь есть же какое-то непонятное, необъяснимое ноуменальное невидение, ноуменальная сонливость. Сколько раз говорит Христос Своим ученикам – тем, которых Он Сам избрал от мира: «Неужели и вы еще не разумеете?» (Мф. 15:16). «Неужели и вы так непонятливы?» (Мк. 7:18). «Еще ли не понимаете и не разумеете? еще ли окаменено у вас сердце?» (Мк. 8:17). Наконец, в Гефсимании, уже идя на крест, Он «начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте» (Мк. 14:33–34). А они трижды засыпали: «ибо глаза у них отяжелели; и они не знали, что Емy отвечать. И приходит в третий раз и говорит им: вы всё еще спите и почиваете? Кончено, пришел час…» (Мк. 14:40–41). И когда мой час приходил, я спал и почивал; и мое сердце окаменено было, и мои глаза отяжелели. Это уже не малодушие, а какая-то бесовская активность малодушия и неверия, бесовское окаменение сердца, бесовское невидение. Страшное для моей сентиментальной чувствительности «чтобы»: чтобы видящие стали слепы – это страшность самой жизни, страшность меня самого, страшность греха, а за этим – непонятное для моего самоуверенного самолюбивого разума величие Божественного mуstеrium trеmеndum.

Видение – вера, невидение – неверие. С невидением связан страх. Поэтому так часто Христос говорит Своим ученикам: «Что вы так боязливы, маловерные?» (Мф. 8:26). «Что вы так боязливы? кaк у вас нет веры?» (Мк. 4:40). Апостолу Петру, когда он испугался и стал тонуть: «Маловерный! зачем ты усумнился?» (Мф. 14:31). Начальнику синагоги: «Не бойся, только веруй» (Мк. 5:36).

Ноуменальная жестокость, ноуменальная слепота и сонливость – невидение и маловерие, страх – все три соединены. И для моего самоуверенного разума, для моей самолюбивой воли, для моей сентиментально-чувствительной души слова Христа: чтобы они стали слепы – останутся жестокими.

Эту ноуменальную жестокость, слепоту и страх я вижу в опустошенности чужого, невидящего взгляда, он всё время стоит передо мною, не оставляет меня. Это уже не моя опустошенность, а сама опустошенность, опустошающая меня, сама слепота, ослепляющая меня. И в смятении своем говорю: отлучен я от очей Твоих. Услышь, Господи, голос молитвы моей (Пс. 60:2).

7

Передо мною Божественное mysterium trеmеndum. Оно было, есть и будет. Для Бога же – сейчас. И для меня сейчас: в грехе, в сокрушении духа, в опустошенности, в отчаянии и безнадежности, в вопле, в слышании своего вопля, в покаянии и обращении. В пронзении моей души, в пронзении души Богочеловека я участник Его mуstеrium tгеmеndum. В Боге оно сейчас и как бывшее, и как настоящее, и как будущее, и как завершившееся. Для меня во времени оно продолжается. Для меня в пронзении моей души оно сейчас; оно стоит передо мною как прошлое, настоящее, будущее, и я в нем – в том, которое стоит передо мною: то, что я вижу перед собою, то, что стоит передо мною, именно в нем я, и мой сокровенный сердца человек, и я сам – грешник, упорствующий в своем грехе, и грешник, кающийся в сокрушении духа.

Я созерцатель: созерцаю великое и страшное, блаженное Божественное mysterium trеmеndum; созерцаю в страхе и трепете, в удивлении и радости. Я участник – участник Его великого mуstеrium tremendum. Я в нем, его участник, и я, находящийся в нем, созерцаю его: изнутри в видении своего видения в видении Богом моего видения; и извне, извергнутый из уст Его, в мерзости запустения, в геенне огненной, в бесовском ничто – μὴ ὄν, и уже ничего не вижу. Тогда воплю, и Бог дает мне услышать мой вопль, увидеть мое невидение и в видении моего невидения увидеть мое видение. Я вижу свое невидение в видении Богом моего невидения и вижу свое видение в видении Богом моего видения. Между ними – мерзость запустения, геенна огненная, извержение из уст Его.

Я созерцаю то, участником чего одновременно и являюсь, то, в чем я нахожусь; это и есть видение видения, и я одновременно и внутри и вне.

Если я одновременно и участник, и созерцатель, и созерцатель своего участия, то жизнь и мир нельзя понимать в субъект-объектном отношении: мир – не только вне меня;