Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

он сразу же и вне меня, и во мне, и я в нем. И второе: отпадает античное представление космоса как благоустроенного мира. Грех уже вошел в мир, тогда нарушил непосредственное, наивное благоустройство невинного мира: он уже не благоустроен; и еще не благоустроен. Сейчас хозяин его, как сказал Христос, дьявол.

Евангелие дает новое понимание жизни и мира. В Евангельском понимании слово м и р четырехзначно. Четыре значения слова «мир», несовместные для разума, вера, и в вере мой сокровенный сердца человек, отожествляет:

I. Мир вне оценки, мир как наличное, непосредственно видимое нами, в котором мы живем, через которое проходим; мир, в котором Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:45). И также: Ин. 16:21, 16:28, 17, 18 и др.

II. Мир, хотя и павший, но возлюбленный Богом: «Ибо так возлюбил Бог мир…» (Ин. 3:16). Мир, спасаемый Богом, то есть мир как то, что нуждается в спасении, что Бог любит и спасает: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин. 3:17). И также Ин. 1:29; 6:51; 12:47 и мн. др.

III. Мир как разделенный, противоречивый, как само ноуменальное онтологическое разделение:

«На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы» (Ин. 9:39).

«Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12:25).

«Огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится! Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение» (Лк. 12:49–51).

«Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34).

Разделение, о котором говорит Христос, можно понимать интенсивно – как разделение во мне самом и экстенсивно – разделение между людьми, разделение самого мира. Христос говорит и о первом разделении, и о втором. Но кто понимает, вернее, желает понимать это разделение только интенсивно – морализирует, забывает о глубине, о противоречивости жизни, об онтологичности и эсхатологичности этого разделения. Кто забывает о первом – разделении в себе самом – да еще сочиняет свои человеческие измышления о двойном предопределении, вечном осуждении и пр. – лицемер и фарисей. Если я забываю, что я сам первый грешник, что во мне самом лукавый посеял плевелы, что я виноват за всех, что, может, для меня одного и создан ад, если я забываю это и начинаю строить теории о вечном осуждении других – я лицемер и фарисей. Я не отрицаю ни двойного предопределения, ни вечного осуждения. Но я знаю только практическое экстенсивное разделение людей и знаю только таким, каким вижу. Но последних самых глубоких мыслей человека и его последней предсмертной мысли я не знаю, и никто не знает, кроме Бога. Это не отрицает экстенсивного разделения, о котором говорит Христос, и оно остается странным.

IV. Павший мир, хозяин которого дьявол; мир, власть над которым и слава предана пока дьяволу (Лк. 4:6); мир, отвергаемый Христом:

«Вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира» (Ин. 8:23),

«Идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего» (Ин. 14:30).

«Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ин. 15:18–19).

Здесь наиболее сильное противопоставление Христа миру как онтологическому принципу зла. Но и здесь мир как начало зла надо понимать и интенсивно – как начало зла во мне самом, и экстенсивно – как злое начало вне меня. Христос избирает от мира, но также и от моего благоустроенного мира в моей душе, от моей собственной благоустроенности, благоустроенности моей души, успокоившейся в автоматизме мысли, чувства и повседневности. Это избрание от мира и есть меч, который принес Христос, чтобы я отрезал от себя и мир, и себя самого: Господом моим, Иисусом Христом, мир распят для меня и я для мира (Гал. 6:14). Избрание от мира, сораспятие Христу (Гал. 2:19) – не нравственный, а религиозно-онтологический акт. Тогда не только интенсивное, но и экстенсивное разделение – абсолютное: Божественное mуstеrium trеmеndum.

То, что я назвал ноуменальной жестокостью, – экстенсивное разделение людей: чтобы невидящие увидели, а видящие стали слепы – это не жестокость Бога или Христа, а моя ноуменальная онтологическая противоречивость: мое абсолютное несоответствие, как сотворенного и конечного, возложенной на меня бесконечной ответственности и вечной жизни, к которой я призван. Пока глаза у меня не открываются, бесконечный дар Бога мне – жестокость и проклятие. Но без этой жестокости глаза не откроются. Об этом даре Христос говорит и в притче о талантах (Мф. 25). Для раба лукавого и ленивого заключительные слова притчи кажутся жестокими: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. 25:29). Имеющий, которому дастся и приумножится, это тот же грешник, которому противополагаются 99 праведников, тот же невидящий, которому Христос открывает глаза. Грешник не имеет праведности – своей праведности, невидящий не имеет видения. И именно в этом отсутствии он и есть имеющий, которому дастся и приумножится. Эта притча тоже эсхатологическая, во вступлении к ней Христос говорит: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» (Мф. 25:13).

Есть несколько главных евангельских тем. Они даны в противопоставлении, их противопоставление и кажется жестоким для моего уверенного в себе ума, для моей лукавой и ленивой воли. Эти темы: ноуменальная сонливость и бодрствование; рабство в грехе и свобода, которую дает Христос; страх и дерзание; соблазн и вера.

Христос говорит: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит» (Мф. 18:7). Горе мне, горе каждому человеку: каждый соблазняется и каждый соблазняет. Соблазн зло. Но еще большее зло не иметь или не знать соблазнов. Вера, не знающая соблазнов, – пассивное невидение: легковерие; оно сопровождается фантастической мечтательностью и чувствительностью и любованием своей мечтательностью и чувствительностью; в конце концов, это вера не в Бога, а в свою веру или в свое чувство. Поэтому и говорят, что самый большой соблазн – думать, что уже не имеешь соблазнов. Я бы сказал даже, что самый большой соблазн – не иметь никаких соблазнов. Потому что соблазн всегда