Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Короче, в новой школе круто в этом смысле. Прямо как надо.

…Но только люди все сами по себе как-то.

Или я опять не вписываюсь. Хотел потом к Айрату подойти с этой задачей, но постеснялся.

Мне он вообще сразу понравился — умный, и еще его сосед по парте Илья — смешной. И еще Васька с ними часто ходит. Не то чтобы они прямо друзья, но хотя бы кивают друг другу.

У нас две Васи — и обе девочки. Василина — так и есть Василина, высокая, длинноногая, и с ресницами еще — как взмахнет, так меня сразу укачивает. А Василиса — Васька, она как-то резче и острее, что ли. И еще она меня слышит — а, об этом я уже рассказывал.

Именно Васька меня добавила в школьный чат. Но там ничего особо интересного не было.

И вот сегодня она сказала: хочешь, пойдем с нами? Мы с Айратом и Ильей в Новую Голландию собрались, там ничего такого, но просто.

— Мы там будем просто ходить, каждый в своих наушниках? — спросил я.

— А ты сечешь, — ответила она, — кажется, ты впишешься. Пошли. Правда, иногда Илюха еще будет делать колесо, а мы будем его фоткать.

И я засмеялся.

Ну нет, улыбнулся.

И она как будто тоже. Или мне показалось.

…ну и чего — вот, никто не пришел. И никто не позвонил, не написал. Штош.

Никто же никому ничего не должен.

Я за это время уже как-то понял, что к метро не иду. Просто так получилось — нужно было бы переходить дорогу и дальше двигаться от реки, а мне хотелось идти вдоль. Набережная называется Лейтенанта Шмидта — по ней и пойду. Непонятно куда, непонятно зачем — просто. Туда, где краны. Идти и смотреть.

У берега несколько причалов, летом тут, наверное, бесконечное туристическое движение. А сейчас пусто. Но лед у причалов разбит — может, тут кто и швартуется даже сейчас.

…Вышел к Крузенштерну. Сначала я думал, это и есть лейтенант Шмидт — его набережная, ему и памятник, было бы логично. Но потом прочитал, что это Крузенштерн: он тут как раз учился, а потом вырос и стал тем, кем стал, — человеком и пароходом. И вот теперь стоит тут такой гордый — со скрещенными руками. Мореплаватель.

…Я раньше тоже думал про Нахимовское, мне казалось, это так романтично. Море там, паруса.

А потом, классе в пятом, мама мне предложила постричься. В школе тоже прикапывались к моим волосам, хотя они не такие и длинные. И я говорю: не, хочу так ходить.

И тут мама: а как же ты тогда в Нахимовское собираешься? Там стрижка, форма, выправка…

И тут меня как ударило. Что я не хочу форму, даже и нахимовскую. И не хочу, чтобы мне говорили, как стричься. И вообще, моряки — это в первую очередь дисциплина. Тебе там говорят, а ты четко делаешь, и в этом весь смысл. И не задумываешься, надо это делать или нет. Иногда так жить очень удобно.

Но я — не хочу.

Прекрасная желтая мачта, учебный парусник — шхуна «Юный Балтиец». Для фотографии — просто отлично. А вот по-настоящему работать на судне — нет, спасибо!

Или, может, я сам себе вру?

Немножко вру. Все же остатки зависти к этим юным балтийцам у меня остались, да.

Потому что им все ясно: как лазать по этим мачтам, крепить паруса… швертботы там… нет, швертбот это другое, тут — бушприт…

А мне — сухопутной крысе — ничего не понятно. И еще очень страшно. Что я вырасту никем и буду всю жизнь продавать, например, телефоны в переходе. Потому что окажусь больше ни на что не способен. Вернее, мои способности окажутся никому не нужны.

…Одно время я любил географические карты и выучил наизусть столицы государств. Всех, даже мелких островов. И думал, что это знание навсегда. А потом эти столицы и страны — бац! — и начали меняться. И зачем я учил, спрашивается?

И наверняка многое из того, чему нас сейчас учат, окажется чем-то вроде этих столиц — никому не нужным.

«Учи математику», — ответила мне на это мама.

Ну да, в этом мире только за числа можно быть спокойным. И то не факт.

— Шхуна, — повторяю я тихонько и чувствую, будто это что-то очень легкое. И шуршит, как будто идешь сквозь камыши.

…Я спустился к воде — здесь есть такое место, можно идти внизу. Машины остаются наверху, их почти не слышно, и тут очень тихо, только ветер. А на другой стороне реки кончилась Английская набережная и начались верфи.

«Юный Балтиец» привязан желтым канатом к чугунному кнехту, канат натянут. Как будто парусник может сбежать, хотя он накрепко зажат во льдах.

На кнехте написано слово «сейчас».

Что это значит — сейчас? Что происходит именно сейчас, со мной? Как пишут «вы находитесь здесь». Где я?

На набережной Лейтенанта Шмидта, не в школе и не дома, между днем и ночью, между городом и рекой, между всем. У меня пустое время — я как будто провалился во временную щель. Как между льдинами.

Фотографирую слово «сейчас». Чтобы запомнить, зафиксировать этот момент.

Потом сфокусировался на противоположной стороне реки и сфотографировал «Тихий ход».

Так это хорошо: плавучий черный док, на нем эта надпись: «Тихий ход», белыми буквами. Сверху — два крана на ножках, будто инопланетные механизмы. Еще и лампочки на них зажглись, будто глазки. И свет такой — сумерки. В таком свете обычно снимают всякие зомби-апокалипсисы.

Тихий ход.

Наверное, так и надо — не нестись все время непонятно куда, а останавливаться иногда, выдыхать. И идти тихо-тихо, чтобы ничему не мешать. И чтобы все видеть.

Совсем стемнело. Не небо, а воздух, потому что зажглись огни, их все больше. И небо наполнилось этим свечением — не как в городе, а именно как в порту. Прожектора на кранах окрашивают небо, и оно горит тревожным заревом — бледно-лиловым, болезненно-желтым.

Это на дальней стороне реки, где верфи и «Тихий ход». А тут, рядом, свет фонарей окрашивает снег в совсем другой цвет, теплый желтый. Уютный.

Сказал, небо не как в городе, как будто я не в городе. А правда, где я сейчас?

Видимо, когда вот так спускаешься к реке и смотришь на порт, чувствуешь себя не в самом городе, а на выходе из него. Мы как будто обращены туда, наружу. Там город размыкается: идут суда, даже и