Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

зимой, что-то привозят, увозят. Идут через Большую Неву в Морской канал, мимо Канонерского острова, к Кронштадту — и дальше, дальше. Как будто весь бесконечный сложный мир сквозит оттуда, с моря.

Чувствуется, что наш город не заканчивается так, как другие города, — за их окраинами обычно начинаются гаражи, промзона, свалка. Тут же совсем другое: дальше — море. И чувствуется дыхание большой земли — порт принимает грузы, отправляет далекие суда на другой конец света.

Даже сейчас, во льдах, эта работа не замирает.

Разомкнутый контур города — это очень хорошо. Даже если оттуда вечно ужасный ветер.

Я смотрел уже не на уток, а на чаек. Они прилетели с моря и светились ярко-белым в мутном засвеченном небе, и это было странно. И очень красиво.

А потом я услышал звук, которого не замечал раньше. Закрыл глаза и прислушался — да.

Ветер стих, машины на набережной встали на светофоре. Точно: в наступившей тишине отчетливо раздавался звук трескающегося льда.

Лед скрипел, потрескивал, шуршал о причал. И как будто лопался изнутри, мелкими трещинками.

Надо же, снаружи лед кажется таким крепким, монолитным. И думаешь, что это навсегда. Будто нет ничего постояннее, чем этот лед, сковавший реку.

Но там, внутри, идет незаметная работа весны. Расходятся, разбегаются микротрещины, льдины лопаются и трескаются изнутри.

Я проскочил мимо подводной лодки — ее не очень люблю — и дальше, дальше, уже в свете фонарей. И понял, что сейчас выйду туда, куда на самом деле и хотел.

Сто лет его не видел!

…Мы сюда ходили с папой давным-давно, наверное, мне тогда было лет пять. Я уже и забыл, какой он огромный. И красивый.

Ледокол «Красин».

Он выступает из темноты, и я опять завидую тем, кто может работать на ледоколе — не в музее, а по-настоящему. Вот так быть на нем — а вокруг льды.

Чтобы ты был не остров, а ледокол. Который прокладывает водные дороги.

Телефон, конечно, тут бессилен — никакие фотографии не берут ледокол «Красин», тем более в темноте.

Я вот иногда думаю: мир такой удивительно красивый. В нем существуют реки и города, соборы и ледоколы. Зачем же людям портить его всякой дрянью? Чего им неймется?..

Хотя, с другой стороны, соборы и ледоколы строят тоже люди. И раз это пока все еще как-то держится, тех, кто строит, — больше. Вроде бы.

…может, судостроительный? Просто стать инженером, проектировать суда? Тем более математика у меня внезапно пошла в этом году!

(Это внезапно сейчас было, а ведь не ужасная мысль!)

Обидно, что после «Красина» надо уходить от реки, набережная закончилась. Дальше какие-то заборы.

Уходить не только от реки, а еще и от этой бесконечной ходьбы, когда можно идти и не думать. Сейчас-то придется думать — как теперь отсюда до метро, и вообще.

Я ухожу от реки, сворачиваю в переулок — и тут! Я ведь думал, уже все, а еще совсем не все!

Удивительная башня. Она такая странная и нелепая, будто голова торчит на тонкой шее, глазки-щелочки, и… ну. Прямо обнять хочется — чего она тут на ветру, совсем одна.

Из мутных задворков памяти всплыли два слова — «Красный гвоздильщик». Не помню точно, откуда я это знаю, или это вообще совсем другое? Пришлось включить телефон и немеющими пальцами тыкать в поисковике.

Точно, башня завода «Красный гвоздильщик», это она! Тут был проволочно-прокатный завод, канатный цех, водонапорная башня. Не, дальше читать неинтересно (и невыносимо холодно).

Сфотографировал.

И еще.

И еще — посмотрел, как у нее там через остекление видны лестничные пролеты.

Сглотнул. И еще раз, будто это моя шея и я вот так поднимаюсь по этим лестницам.

Удивительно.

Телефон мигнул и сел.

Вот я дурак, надо было сначала карту посмотреть!

Ладно, в общем, понятно, надо выйти на Большой проспект, а там уже будет ясно.

Косая улица. Примерно как Косой переулок — кажется, мне остается только провалиться отсюда совсем в другое пространство.

К счастью, тут есть кафешки, а значит — розетка.

Зашел туда. И нет, совсем не «Дырявый котел», а наоборот — я вернулся в обычный, нормальный мир.

Поставил сразу заряжать телефон и вдруг понял, что мне важна не только розетка. И даже не только горячий кофе. Я есть хочу! Меня больше не тошнит!

Сел в углу с пирожком и кофе, и потом с еще одним пирожком. И еще!

Вкусно! Даже не верится — кажется, ко мне вернулся вкус, а ведь так давно не было.

Сначала даже старался просто есть и больше ни о чем не думать.

А потом, конечно, пересмотрел фотки с набережной. И что, оказались удачные, хотя и в сумерках. Или именно поэтому?

…И тут я внезапно захотел поменять себе аватарку. На «Красного гвоздильщика». Потому что это я, я — с такой длинной бестолковой шеей. Думаю, я один такой. Стою на ветру, смотрю на вот это все и ничего не могу сделать.

Хотя чего это я один — мы все такие. Каждый по-своему.

Загрузил фотку, написал «Я/Мы — „Красный гвоздильщик“».

…и тут же мне прилетел первый лайк.

Вася.

…ничего не понимаю.

Тут же пишет мама: «Матвей, у тебя все в порядке?»

Она никогда ничего не комментирует прямо под моими постами, пишет отдельно.

«Да», — ответил я.

«Где ты?»

«Гуляю».

«Прости, ты что делаешь? Это т9?»

«Гуляю», — повторил я еще раз.

«О боже, я уже и забыла, что есть такое слово. Расскажешь потом?»

«Да».

«Хорошо, что ты гуляешь. Молодец! Надо нам с тобой вместе погулять где-нибудь».

Я хотел написать, что это другое, что мне надо было одному. Но зачем? Отправил ей сердечко просто. Тоже, в общем, нормальный способ коммуникации.

Потом, пока телефон работал, посмотрел в навигаторе, как ехать домой. Далеко, конечно, автобус, потом метро. Но и пусть. Встал — надо уже идти, пора.

…и тут тренькнуло сообщение. Вернее, картинка — от Васи. Никаких объяснений, просто мост, такой красивый, через Мойку. Или нет — через Крюков канал? Темно, не очень понятно.

«Твой мост», — написала Вася.

Чего это мой? Чего вдруг! Совсем на меня не похоже. Я — «Красный гвоздильщик», а не вот эта кудрявая красота позапрошлых веков!

«?» — отправил ей.

Ну, это все вместе: и что за мост, и… И почему они не пришли! Почему?!

Ну, она толком не ответила, конечно. Просто прислала еще картинку — табличку. «Матвеев мост».

Надо же, есть такой, а я и не знал.

— Молодой человек, вы