Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

когда мы жили в сибири

денег ни у кого не было

и мать ходила на завод просто так чтобы не потерять работу

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила на темную остановку Дружба

ждать заводского автобуса

Неоднократно в своих интервью Васякина говорила, что эта поэма — о любви, и она не обманывает. Когда она пишет об огромности Сибири, о том, как проживали сибирские зимы, как добывали, запасали, хранили, употребляли пищу, когда описывает мать, отца, других людей, когда она говорит о себе внутри всего этого — все это полно любви, но не безусловно-восторженной, а сложной, осознанной, стремящейся понять любви, не лишенной при этом загадки. Наверное, главный прием поэмы — постоянные повторы на разных уровнях, где-то отражающие монотонность труда, где-то сосредотачивающие наше внимание, где-то передающие оптическую иллюзию (или не иллюзию), где-то пробуждающие тревогу, а где-то создающие ощущение творящегося на наших глазах ритуала, произнесения магического текста. Возможно, поэтому, когда читаешь ее, иногда вспоминается Велимир Хлебников — как и у него, так и в этой поэме чувствуется что-то древнее и сильное, хотя ее действие происходит совсем в недалеком прошлом.

Сейчас читатель узнает здесь наблюдения, которые предвещают будущие романы Васякиной. «Рану», о матери:

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила на темную остановку Дружба

ждать заводского автобуса

я не помню какое в сибири лето но помню страшные ослепительные зимы

и в моих воспоминаниях мать всегда в заиндевевшем автобусе смотрит сквозь мутное стекло на дорогу

у нее губы в жирной бордовой помаде

и над губами светлые усики покрыты инеем

она смотрит перед собой

на дорогу

И «Степь», об отце:

из окна его машины

были деревья

была серая асфальтовая дуга

в белых голодных сугробах

и он кричал

это наша страна

это наши бесконечно жестокие сибирские земли

это все на что хватает глаз

все это нам принадлежит

и я это все ненавижу

Васякина в интервью Екатерине Писаревой для книги «Ветер ярости» вспоминает, как много ее отец читал — постоянно с книжкой или с газетой. А еще что его любимым писателем был Максим Горький. Он был классово близок отцу Васякиной, и когда тот узнал, что Оксана пишет, говорил, что писать надо понятно, для таких же, как он и она. И если посмотреть ее высказывания за долгие годы, становится ясно, что она солидарна с ним в этом классовом чувстве. Так, например, вспоминая о школьной литературе или рассуждая о классике сейчас, она справедливо замечает, что большая часть литературы XIX века написана представителями высшего класса, богатыми людьми, повседневность и труд которых драматически отличаются не только от повседневности и труда ее самой, но и ее предков. Она не видела в них себя — и недоумевала, ей хотелось найти отражение своего опыта в искусстве. Когда Васякина сформировалась как писательница и поэтесса, она стала стремиться рассказать о своем опыте и опыте своего класса в своих произведениях. Для этого не подходил ни возвышенный язык поэзии прошлого, ни усложненный язык французской левой философии, ни карикатурное крестьянское опрощение. Окорочка и майонез, сухарики «Кириешки» и жирная бордовая помада, магазин «Тридцатка» и первый кладбищенский заезд. Один из главных инструментов Васякиной — это филигранный отбор деталей и образов, предельно понятных максимально большому количеству людей. Другой — использование простых и точных глаголов, которые держат синтаксис и как раз помогают формировать повторы, о которых мы говорили выше. Так ткань стиха может не казаться «изысканной», но оказывается очень прочной и красивой настолько, насколько может быть красивым сукно, вышедшее из фабричного станка, — ниточка к ниточке видны только под увеличительным стеклом.

И это, разумеется, заметно профессионалам. 6 июня 2019 года на большой сцене фестиваля «Красная площадь» было объявлено решение жюри:

В итоге выходит корейский посол и начинает говорить долгую речь, а у меня в руках веник из сирени, который превратился уже в какой-то пожухший куст. И тут говорят: «Оксана Васякина!» Да ладно? Вот это кайф. Так я получила премию «Лицей».

(Из интервью Эдуарду Лукоянову для портала «Горький».)

Эффект не заставил себя долго ждать — Васякина стала желанной гостьей на книжных фестивалях, о поэме стали писать в интернете, ее приглашали с проектами в Центр Вознесенского, а Илье Данишевскому удалось запитчить коммерческому директору книгу Васякиной «Ветер ярости», которая в итоге вышла в импринте «Ангедония» издательства ACT с фотографией поэтессы на суперобложке.

Тут надо сказать, что существовало два сборника «Ветер ярости». Первый Васякина начала писать еще незадолго до начала эпохи #МеТоо или #янебоюсьсказать, а закончила, когда она была в самом разгаре. Это именно сборник-высказывание, который был очень нужен тогда, прежде всего себе самой, чтобы справиться с теми чувствами, которые ее переполняли. В издании «Ангедонии» Васякина признается, что эта работа связана с тем, что она начала ходить к психотерапевту и «вытаскивать из себя все, что связано с насилием, и переоценивать события своей жизни». И спустя некоторое время после написания, когда Васякина решает все-таки выпустить эти стихи в свет, она не полагается на издательства — ей хочется выпустить его как можно быстрей — но покупает принтер, бумагу и печатает сборники у себя дома и тут же своими руками сшивает. Разумеется, точный тираж неизвестен, но в разных интервью она называет цифры около трех тысяч. Три тысячи самиздатовских сборников, распространенных через социальные сети, друзей и знакомых, с обязательным условием — они должны оказаться именно в женских руках. Это поразительный случай — и во многом поэтому ко времени издания в «Ангедонии» вокруг сборника сложилась своя мифология.

Илья Данишевский — поэт, писатель, культуртрегер, уникальная фигура в литературной жизни 2010-х годов. Помимо личного таланта (достаточно вспомнить книгу «Маннелиг в цепях»), он обладал уникальным чутьем и чувством времени — что в сумме дало настоящий издательский гений. Жан Жене, Луи Фердинанд Селин, Славой Жижек, Эльфрида Елинек и тут же — Алексей Цветков, Мария Степанова, Павел Нерлер, Петр Павленский, сборники о диссидентах и о репрессированных по 58-й статье и много других книг, более острых и ярких. Во многом именно благодаря его предложениям издательская версия «Ветра ярости» не похожа на самиздатовскую — оголенная душа второй и умно продуманная архитектура первой.

В издательской версии все служит тому, чтобы смысл васякинской поэзии стал доступен более широкой