Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

публике, чтобы те, кто не находится в контексте современной поэзии, смогли прочесть ее стихи, не испугавшись их авангардности. Книга начинается даже не со слогана на обложке, но с предисловия Елены Фанайловой — великолепной поэтессы, которой Васякина к тому времени уже давно восхищается. Она вводит читателя, спокойно, сухо, ясно, и в контексты современной поэтической ситуации, и в поэтику Васякиной. А затем книга превращается практически в перформанс на бумаге, презентацию внутри одной книги. Слово берет книжная обозревательница Екатерина Писарева, писавшая в ту пору для «Новой газеты». Она рассказывает о том, как они познакомились с Оксаной и какое впечатление ее стихотворения на нее произвели, а затем начинается интервью, которое пройдет красной нитью сквозь всю книгу, где Писарева задает вопросы — о первой любви, о сексуальности, о родителях, о родном городе, об ориентирах и взглядах. В какой-то момент интервью прерывается, Васякина коротко прямой речью рассказывает об отдельном цикле или поэме, а затем мы знакомимся с самими произведениями, затем это повторяется несколько раз, потом продолжается интервью — и так далее. Столь качественно проработанных книг современной поэзии у нас не встречается — быть может, просто я не знаю сопоставимых примеров.

Если и можно найти в «Ветре ярости» главную тему, то это опыт жизни в ситуации окружающего насилия: семейного, сексуализированного, институционального. В коротком предисловии к «Ветру ярости» Васякина пишет:

Я видела многих женщин, переживших изнасилования, я знаю женщин, которые в рутинном режиме занимаются сексом по принуждению. Я сама много раз попадала в ситуации, когда легче было «перетерпеть», и терпела. Несколько раз я избегала изнасилований, а в другие разы — нет.

В одном из интервью она рассказала, как после проработки ПТСР ее начала переполнять ярость к любому насилию и безнаказанности, — и она нашла стихи единственным способом ее выпустить. Этот цикл, полный мистических мотивов, метафизики женского тела, страшных, но точнейших метафор, кричит о том, что такой уровень накала чувств бывает невозможно выразить даже приблизительно реалистично, поскольку это не поддается человеческому пониманию. Куда более ясное произведение и настоящий шедевр — поэма (я бы даже назвал ее перформативной поэмой) «Что я знаю о насилии».

Повествовательница едет в метро. Она вспоминает о насилии над собой, над теткой, над матерью, ее мысль идет дальше — и она думает о насилии над женщинами вообще. В этом месте ее накрывает паническая атака. Она уже сталкивалась с этим прежде и знает прием: чтобы справиться с приступом, нужно считать от ста к одному. И психологический прием становится литературным — вся поэма превращается в попытку справиться, где счет перемежают случайные и неслучайные мысли, размышления, наблюдения повествовательницы, связанные с насилием:

пятьдесят один

почему

пятьдесят

почему мужчины пишут тексты о войне

на которой никогда не были

и не пишут о том что они делают с нами здесь

сорок девять

почему все читают феминистские тексты

и становятся профеминистами в фейсбуке

но никто из насильников не признает

своей вины публично

Это мощное художественное переживание — если уловить внутренний ритм поэмы, она мгновенно обретает объем. Тогда даже самый далекий от поэзии человек начнет понимать, что именно хотела сказать Васякина и что именно она чувствовала, работая над этим произведением.

А потом случилась «Рана».

Первые десять страниц первого романа она написала в апреле 2020 года, после объявления локдауна во время пандемии COVID-19:

В прошлом апреле, когда нас закрыли, я начала писать, причем совершенно неосознанно, если честно, — потому что стало спокойно, потому что не надо было никуда бежать. Я сказала спасибо Собянину в этот момент, потому что не нужно тревожиться, что тебя где-то нет, а можно просто быть дома.

(Из интервью Полине Бояркиной для портала «Прочтение».)

Однако события, которые легли в основу романа, случились еще раньше. 18 февраля 2019 года, во время подготовки Васякиной сборника «Ветер ярости», умирает ее мать. В память о ней она пишет послесловие, которое заканчивает словами:

Мама — моя большая рана. Эту книгу мы посвятили ей.

Так появляется слово, которое станет заглавием романа. И причины этого чувства, там же:

Я надеялась, что она проживет еще лет пять, я надеялась, что нам удастся с ней когда-нибудь поговорить о нас, о наших сложных отношениях и боли, которую мне эти отношения причиняли.

И в посмертном стихотворении, которое следует сразу за послесловием:

я ей признаюсь в своей дикой безответной любви

и она молча ее принимает

Во-первых, это роман о жизни со смертью — о том, как смерть сначала грозится прийти в твою жизнь, затем приходит, забирая близкого человека, а после отказывается уходить, постоянно напоминая о себе во время горевания, процесса примирения-принятия смерти другого. Героиня, рассказчица, отправляется к матери, чтобы провести с ней ее последние дни, проводит их с ней, а затем хоронит ее, провожает ее в последний путь, а потом везет ее прах через всю страну в свой родной город. В предисловии Полина Барскова, поэтесса, писательница, исследовательница блокадного текста, пишет:

Первое, что настигает тебя при чтении нового текста Оксаны Васякиной, — невыносимая прямота.

Действительно, Васякина прямо, не отворачиваясь смотрит в свое горе, она прямо говорит о том, о чем не принято говорить, — о том, что ты видишь, когда твоя мать тяжело болеет и что происходит с ее телом, о том, что ты чувствуешь, когда в твоих руках оказывается урна (коробка?) с прахом, о том, что значит вдруг оказаться среди тех, кого ты хотела забыть.

И еще о том, что значит, вглядевшись в горе, увидеть свое отражение в отражении матери.

Ведь, во-вторых, это роман о потере точки отсчета координат. Для героини эта ледяная женщина (снежная королева?) была точкой отсчета. Она отстраивалась от нее всю жизнь, стремясь отойти как можно дальше. Однако вдруг эта точка исчезает — и как найти новую? И нужно ли искать?

На последних страницах романа писательница говорит об этом как в первую очередь об обретении, даже присвоении языка, благодаря которому происходит превращение себя из объекта в субъект, из того, над кем совершается действие, в того, кто совершает действие:

Ты научила меня говорить. Ты научила меня читать. Ты научила меня писать. Ты подарила мне язык.

<>

Я злюсь так, как злилась ты, я чувствую, я ненавижу так, как это делала ты.

<>

И ни разу до этого я не обратилась к тебе. Я говорила и писала о тебе и тебя: она, мама, мать, ее. Но не писала тебе: ты.

<>

Ты, не названная ты, стала мне