Ноктикадия - Кери Лейк

— Поговорим об упрямстве.

Он подошел к камину и зажег небольшой огонь, разжег его настолько, что он быстро загорелся и испустил сияющий жар. Словно завороженный, он уставился на огонь и поднял руки, крутя их перед собой.

— Я никогда не думал, что снова почувствую тепло. Не так, как сейчас. — Смотря на него в профиль, я уловила легкий изгиб его губ. — Мой брат дразнил меня, что я полумертвый, потому что у меня все время холодные руки.

— Вы сказали, что вашего брата забрали и убили?

Взгляд, брошенный им через плечо, выражал... Ага. Что-то вроде этого. Он повернулся лицом к огню, и я натянула на себя одеяло, которое он расстелил. — Его похитили, когда нам было около семнадцати лет. В школе-интернате. Они прислали то, что мы считали его прахом. Долгие годы я сомневался, его это или нет. Но даже если это не так, послание было ясным. Его больше нет.

В животе зашевелился холодный ужас, и в голове промелькнул образ испуганного лица Би. Я быстро отмахнулась от него.

— Мне очень жаль.

— Я винил себя в том, что с ним случилось.

— Почему? — Я уставилась вдаль, гадая, тяготит ли его чувство вины так же, как и меня. Не давит ли оно на него, не топит ли его, как это часто случалось со мной.

Его брови сошлись, и он опустил руки.

— В тот день, когда его забрали, я впал в один из приступов. Я не мог сопротивляться.

— Вы были ребенком. Это была не ваша вина.

Он покачал головой, как бы отказываясь мне верить, затем поднялся на ноги и подошел к своему столу. Из одного из ящиков стола он достал фотографию, которую протянул мне.

Я уставилась на двух очаровательных мальчиков с темными волосами и медными глазами, у одного была более заметная ямочка слева, у другого — справа.

— Вы идентичны, — сказала я, проводя пальцем по тому, кто, как я знала, был профессором Брамвеллом, судя только по его ямочке.

— Он был на три минуты старше.

Изучив их обоих, я вернула ему эту фотографию.

— Я не могу себе представить, что потеряю сестру. В этом году ей исполнится семнадцать лет. Я беспокоюсь, что это будет означать для нее.

— Что вы имеете в виду?

— Она сама сейчас находится в своеобразном интернате. Специальный колледж, предназначенный для того, чтобы помочь ей. Ей пришлось нелегко, когда умерла моя мама, и... в общем, она просто потерялась. Ей пришлось пройти через некоторые душевные потрясения. Она... нашла мою маму в ванне.

Мои нервы как обычно напряглись от нахлынувших воспоминаний о том, что я действительно видела этой ночью. Только в этот раз я чувствовала себя открытой, как будто он мог увидеть все уродство. Дисфункцию, которая столько лет оставалась в тени.

— В общем, школа ей очень понравилась, но содержать ее там очень дорого.

Он на мгновение задумался.

— Трастовый фонд вашей матери оплачивает ее обучение?

— Трастовый фонд? — Я хотела было рассмеяться, но тут до меня дошло, насколько мы были непохожи друг на друга. Для такого человека, как он, было немыслимо представить себе женщину, живущую настолько безответственно, чтобы не оставить траста для своего ребенка. Должно быть, мой мир был для него таким же чужим, как и его для меня. — У моей мамы ничего не было, когда она умерла. Ее парень, Коннор, — отец Би. Мы вдвоем платим за учебу.

— Вы платите за обучение своей сестры, пока учитесь в академии?

— Да. — Мне не хотелось признавать, что я отстаю на пару месяцев. — Вот почему я так упорно добивалась оплаты наличными. Я не хочу быть такой, но иногда вы совершаете поступки от отчаяния, понимаете? — Я попыталась не поморщиться при мысли о видео, которое я сняла в его классе несколько недель назад. — А может, и нет.

— Никогда не стыдитесь быть безжалостной в погоне за тем, чего вы хотите, Лилия. Путь к успеху редко бывает добродетельным. — Вернув картину в ящик, он снова опустился в кресло. — А как вам этот Коннор?

Я пожала плечами.

— Нормально. Он всегда рядом, так что, думаю, я не могу жаловаться. Хотя у него довольно дерьмовые друзья.

— Они не дают вам покоя?

Я прикусила щеку, чтобы не выдать отвращения на лице, так как на ум пришел Анджело.

— Один из них. Он единственный, кто меня по-настоящему пугает.

— Как его зовут? — Нотки враждебности зазвучали в его голосе, и я подняла глаза, чтобы увидеть жесткие линии злобы, омрачающие выражение его лица. Как будто его возмущало, что этот человек меня пугает?

— Это не имеет значения.

Как ни стыдно было это говорить, но мне понравилась его защитная реакция. Я никогда не полагалась на защиту мужчины. Никогда. Но что-то первобытное играло на задворках моих мыслей, что шло рука об руку с представлением о том, как он душит меня, и я обнаружила, что меня это странно заводит.

— В любом случае, я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о чувстве вины. Мне было шестнадцать, когда умерла моя мама. Я знала, что с ней все идет наперекосяк, и пыталась уговорить ее лечь в больницу, но она отказалась. Она была такой параноиком по отношению ко всему и всем, и...

— Это не ваша вина.

Эти слова вонзились в мой живот и вырвали из моих внутренностей темноту, которая скручивалась и извивалась. Моя голова умоляла не обращать на это внимания. Отмахнуться от него как от лжеца. Я отвернулась, выдавив из себя улыбку.

— Вы бросаете мои же слова обратно мне.

— Это довольно мудрые слова. — Он потянулся к столу и достал графин с жидкостью янтарного цвета.

Я смотрела, как он наливает порцию в бокал и делает глоток, завороженная блеском, который хотелось слизать с его губ. В каждом его жесте, начиная с ленивого покачивания бокала, вдыхания аромата и заканчивая легким прижатием бокала к губам, чувствовался провокационный подтекст.

— Можно мне немного?

— Сколько вам осталось до двадцати одного года?

— Всего несколько недель.

Он нахмурил брови, потянулся к столу за другим бокалом и налил вдвое меньше.

— Поскольку я не знаю, как вы переносите алкоголь, мы начнем с этого. —