Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

После ужина Трауберг брал с собой кого-либо из присутствовавших — одного или двух — и удалялся с ними в особую комнату для беседы по душам. Если это общение возобновлялось ежедневно, затягивалось почти до утра и к тому же отношения между Карлом и боевиком становились особенно близкими, становилось ясно: человек готовится к акту.

В описываемый период Трауберг общался в основном с Рогозинниковой. Зубелевич рисует следующую картину: «...Толя сидит пред печкой, опершись рукой о кол. Свет огня падает на ее лицо. Она подняла голову, глаза ее устремились в пространство — задумчивые, серьезные <...> Она обращается к Карлу и что-то ему говорит своим мягким, гармоничным, до чрезвычайности симпатичным голосом».

Общались они долго, до рассвета. Рогозинникова потом рассказывала, что «душа у нее в эти часы вся открывалась — вся, вся до копеечки». Она изливала перед главой отряда «все свои думы», всё, что исходило «из глубины ее сердца». «Для нее эти разговоры были минутами откровения, величайшего и высочайшего наслаждения».

Рогозинникова обожала Трауберга, называла его «Солнышко ты мое ясное», «Стасик мой дорогой». Зубелевич вспоминает: «Нужно было видеть их лица, когда они расходились. Она еще под впечатлением разговора, затихшая, вдумчивая, осененная тихим сиянием. Она, положив руки ему на плечи и уставившись в него просветленным взором, говорит: „Ведь правда, Стасик дорогой, правда ведь?“ Он тоже с бесконечной любовью смотрит на эту дорогую ему женщину. Мне казалось, ч[то] я попала на небо — небо, населенное ангелами. Среди обыкновенных людей не бывает таких отношений»1581.

Однажды между членами отряда возникло какое-то недоразумение. Выходили по двое, по трое для объяснений. Судя по всему, обсуждаемый вопрос волновал всех. Общение плохо клеилось. Зубелевич стала свидетелем следующего эпизода:

«— Карл, почему ты не хочешь понять меня? — говорит с оттенком упрека при прощании Васса, и в голосе ее слышатся почти слезы.

— Нет, я понимаю тебя. Но это должно быть так. А теперь пора. Надо идти домой, — говорит неумолимый Карл, прощаясь со всеми.

Васса что-то еще пытается ему говорить, но он не допускает разговора и уходит. Видимо, кто-то из них был неправ. Вероятно, неправа была Васса»1582.

Зубелевич оговаривается, что это единственная тень, промелькнувшая на ее глазах в кругу боевиков. Большей частью их настроение было праздничным и светлым. Распутина мечтала о елке, которую хотела под новый год устроить в лесу, убрать ее свечками и зажечь их. И чтобы она при этом была вся в снегу, вся мохнатая от снега.

Зубелевич возразила:

«— Но ведь снег от свечек растает.

— А и правда. Как же сделать-то? А впрочем, мы свечки в фонари поставим. Тогда и снег не растает, и красиво будет. Разноцветные фонарики только должны быть.

Мы продолжали фантазировать. Наконец расхохотались над своим ребячеством».

И тут Зубелевич пришел в голову вопрос — да будут ли живы все члены ЛБО к новогодней ночи? Она даже нашла в себе силы прямо спросить Распутину об этом. Та спокойно ответила:

«Ведь не все, а всё же в живых кое-кто будет. Ничего, еще елку поставим, <...> да еще какую веселую, последнюю ведь»1583.

Неизвестно, устроила ли Распутина елку на Новый год, но одного из боевиков уже не было на белом свете к тому времени — Евстолии Рогозинниковой.

Гибель А. М. Максимовского и Е. П. Рогозинниковой

Террористический акт, намеченный Траубергом на 15 октября 1907 г., по своему замыслу был одним из самых масштабных за всю историю отряда. По сути, это было не одно, а несколько боевых предприятий, связанных по цепочке друг с другом1584.

Диспозиция ЛБО была такова.

15 октября, в понедельник, т.е. в день, когда Максимовский с 2 до 3 часов принимал посетителей, Рогозинникова с браунингом в кармане приходила в ГТУ под видом жены брата эсера В. С. Новосёлова. Последний 9 августа 1907 г. был осужден Петербургским военно-окружным судом к 12 годам каторги за участие в экспроприации. После приговора Новосёлов содержался в столичной пересыльной тюрьме. Рогозинникова собиралась просить у начальника ГТУ улучшить условия его заключения1. По-видимому, демократизм Максимовского хорошо знали в отряде, так как ни у кого не возникало сомнений, что он примет террористку, не приказав ее даже поверхностно обыскать. Оказавшись лицом к лицу с руководителем ГТУ, она убивала его выстрелом из револьвера.

Однако это было только начало. Предполагалось, что, узнав о происшедшем, в ГТУ направятся чиновники высокого ранга, включая Драчевского и Щегловитова. Всех их тогда же намечалось убить. Поэтому, застрелив Максимовского, Рогозинникова в качестве условного сигнала выбрасывала браунинг через окно на улицу. В саду напротив здания ГТУ дежурили два боевика — Николай Иванов (единоутробный брат Елены Ивановой) и некий Жорж. Они по телефону извещали Иванову и Распутину, находившихся в разных ресторанах, об успехе Рогозинниковой, сказав: «Билеты куплены»2.

Информация о том, что Максимовский убит, передавалась нескольким группам террористов. Первая из них — Леонид

и Масокин. Они дежурили в квартире, располагавшейся над рестораном, в котором дожидалась звонка Иванова. По получении от нее положительного известия молодые люди шли в Александровский сад. При появлении Драчевского они закидывали его гранатами. Если эта часть сценария по каким-то причинам не выполнялась, то боевики в условленном месте отдавали снаряды Ивановой.

Вторая группа — Лебедева и Синегуб — с браунингами и гранатами поджидали выезда Щегловитова из министерства юстиции. О складывающейся ситуации их каким-то условным знаком оповещала Распутина, проходя мимо1585. При удачном стечении обстоятельств они убивали министра.

Еще один террорист, тоже предупрежденный по телефону и переодетый в прокурорский мундир, входил в здание ГТУ, когда туда приезжали высокие чины: Герасимов, прокурор Петербургской судебной палаты П. К. Камышанский, директор Департамента полиции М. И. Трусевич, а также Драчевский и Щегловитов, если бы им посчастливилось не погибнуть по дороге. Боевик проносил бомбу весом в 12 фунтов (5,4 кг), которую в удобный момент бросал в этих сановников1586.

Отметим, что о прикосновенности к этому делу Ивановых сообщает лишь Масокин, сами же они категорически отрицают свою роль. Николай Иванов в специальном прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждал, что во время убийства Максимовского 15 октября 1907 г. он давал урок ботаники сыну барона Э. П. фон Тизенгаузена, что могут

подтвердить четыре свидетеля, включая и самого барона