Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

мгновение, простившись со всеми, Рогозинникова выбежала из комнаты. Зубелевич продолжает: «Мы вышли на улицу проводить ее, а она, боясь опоздать, бежала, поминутно оглядываясь, кланяясь, придерживая шляпу, которая качалась от бега и от ветра. Вот еще раз оглянулась она, послала нам последнюю улыбку, последний взгляд и скрылась за углом»1555. Никому из провожавших, кроме Зубелевич, не довелось ее больше увидеть.

Накануне этого дня Рогозинникова написала Эскиной: «Как хорошо жить, когда нет собственного эгоистического „я“, когда „я“ принадлежит не самому себе, а всему человечеству»1556. Она шла в отряд как на праздник, хотя пребывание в нем почти неизбежно вело к быстрой смерти.

***

Рогозинникова поселилась на одной из дач, где проживали члены ЛБО — в частности, Распутина, Синегуб и Лебедева. Туда часто приходил Трауберг1557, бывали В. В. Лебединцев1558 и Иванова1559. Акуратер говорит, что эта дача находилась в уединенном лесном месте между Келломяками и Куоккалой1560.

Рогозинникова прожила там примерно три недели — с середины 20-х чисел сентября по 15 октября 1907 г. Впечатление, произведенное ею на обитателей и гостей «домика» (термин их самих), было незабываемое.

Зубелевич свидетельствует: «Домик был маленький, комнатки точно игрушечные, убранные зеленью; на стенах портреты террористов; на столе книги, цветы. <...> Пахло деревней (стены были деревянные), лесом, вообще чем-то не городским, чем-то свежим и чистым. И они (обитатели дачи. — Г. К.) были тоже какие-то необыкновенные — свежие, "незамусоренные"...»1561

До приезда Рогозинниковой в доме обыкновенно царила нервная, напряженная атмосфера. Причину этого поясняла Клапина: «...Рядом — браунинги, не сегодня-завтра — виселица. Мы отрезаны от всего живого, даже от партийных товарищей, а душа наша питается мыслью об „убийстве“, день мы проводим „на слежке“. Мы охотимся на людей»1562.

И вот появилась Рогозинникова. В разговоре с Зубелевич Распутина так описала это событие: «Вошла она к нам живая, опьяненная радостью, что наконец она „у дела“, что близится ее счастье. С первой же минуты нам показалось, что не новый человек к нам пришел, а вернулся старый, давно жданный друг. Она изливала свое восхищение всем — и предстоящей жизнью, и людьми, и просила только побольше дела — хоть какого-ниб[удь] дела»1563.

Эсерка М. С. Юделевская со слов Лебединцева сообщает: «Она влетела, как бомба, радостная, веселая; прыгала, скакала, как ребенок, и старалась развеселить всех. Она говорила, что берется исполнить какое угодно террористическое дело <...> ...В то время как он сидел на низенькой скамейке, погруженный в свою мрачную думу, она, вбежавши в комнату, перепрыгнула через его голову»1564.

Впечатления того же времени отразились в отзыве Ивановой: «Трудно представить себе человека более жизнерадостного и веселого, чем Рогозинникова»1565.

Рогозинниковой дали работу по хозяйству и на кухне. А вечером, когда все легли спать и погасили свет, Рогозинникова запела. Распутина так заканчивает свой рассказ о первом дне пребывания у них Рогозинниковой: «Грустные мотивы в прочувствованной передаче Толи сменялись один за другим <...> Именно здесь, именно среди людей, идущих, так же как она, отдать свою жизнь за страдание людское, ей хотелось говорить о горе, воспетом в любимых песнях. Всё новые звуки рождались, росли и росли, а в унисон им звучали струны в душах. Душа под влиянием прекрасной песни тоже звучала, рвалась, росла, поднималась...»1566

От Рогозинниковой веяло здоровьем, весельем, радостью. Жизнь била в ней ключом. Распутина чуть позже скажет Зубелевич: «Если бы ты только знала, сколько Толя внесла к нам хорошего и освежающего! <...> Это какое-то совсем необыкновенное существо, из ряда вон выходящее, ни с чем не сравнимое и необъяснимое»1567.

Разумеется, не одними лишь дурачествами и пением песен занималась Рогозинникова на даче ЛБО. Она пришла в боевой отряд и должна была научиться метко стрелять. И за три недели интенсивных тренировок сумела стать хорошим стрелком. Зубелевич, видевшая ее на импровизированном стрельбище, вспоминает: «Нельзя было не залюбоваться ею, когда она брала в руки браунинг и, став в позу, прицеливалась. Ни один мускул, бывало, не дрогнет — точно изваяние — брови сдвинуты, глаза пристально глядят исподлобья — точно впились в цель; движение руки

свободное, уверенное. В этот момент она являлась олицетворением гнева — высокого, святого»1568.

Вопрос о необходимости террора, об оправданности убийства царских чиновников давно — еще в ДПЗ — был решен Рогозинниковой. Но каковы были ее мысли о собственной смерти? По свидетельству Зубелевич, Толя сказала: «...Не могу я представить себя уже мертвой: во мне всё так полно, так горит всё, что представить себя не живущей я просто не в состоянии»1569. В другой день, уже совсем накануне акта, она изложила целую миро-воззренченскую концепцию: «...Почему люди несчастны, почему они коверкают свою жизнь, портят ее всеми способами? Почему я счастлива? О, как бы я хотела рассказать им о своем счастье, чтобы видели они, как можно радоваться! Как бы я хотела помочь им сделаться счастливее! Бедные люди. Сколько мучений, сколько страданий. Они мне так дороги, так дороги. Я точно чувствую биение их сердца, точно я свою душу слила с жизнью всех людей, — и живу я уж не узкой своей жизнью, а жизнью всего человечества. <...> Мне не только жаль, положим, русских крестьян и русских рабочих, и не только их я люблю. Нет, мне всех людей жаль. Я всех люблю. У меня столько любви, что ее хватит не только на одно человечество — на весь мир, даже неодушевленный. Я своею мыслью и душой всё охватываю, весь широкий безбрежный свет, и мне кажется, что я буду жить после смерти во всём пространстве. Потому-то смерть меня не страшит. Я не могу представить смерти — напротив, именно благодаря близости смерти душа моя стала такой вместительной. Именно в последнее время мое „я “ слилось со всем миром. И так будет до момента смерти. Значит, умирать я буду с мыслью о своем бессмертии. Может, это дико, но мне кажется, что я буду жить после смерти — ведь буду жить»1570.

И тогда же, навсегда прощаясь с уезжавшей Зубелевич, Рогозинникова пофантазировала о своем посмертном существовании: «Меня первым делом встретит Михаил как его (Бога. — Г. К.) архангел, архистратиг