Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

из этих постукиваний услышала фельдшерица, что едва не испортило всё дело. Тумповской стоило немалого труда убедить ее, что хотя Рогозинникова и стучала — по старой привычке, но понять, что она хотела сказать, было невозможно1529.

Впоследствии Рогозинникова так описывала Зубелевич свою игру: «Я лежу, бывало, неподвижно. Вдруг начну говорить, как бы бредить: "Ах, как хорошо здесь, милая крестная, ты со мной, да? Это ты принесла алую гвоздичку? Ой, какая она красивая. Где она? Вот, вот ее уносят, ее берут. Дайте мне алую гвоздичку". — "Алую гвоздичку!" — вдруг закричу, тянусь к ней и чувствую, что этот символ террора мне так дорог, что, чтобы добиться его, сил хватит»1530.

Изводило постоянное подглядывание в глазок со стороны надзирательниц. Приходилось вечно быть начеку, нельзя было ни спать, ни есть1531.

На третьи сутки надзирательница сказала Эскиной о «больной»: «Она всё Кресу зовет. Может быть, это вас? Зайдите. А то снимет со стены коврик, плачет над ним или сердится, всё про какую-то гвоздичку говорит, огоньки на ковре видит»1532.

Эскина зашла в камеру Рогозинниковой и увидела, что т сидит на койке у коврика, водит по нему пальцем и что-то бормочет. Девушка схватила подругу за руку и сунула в руки коврик со словами: «Огоньки — больно». При этом глаза узницы были совершенно безумны. Эскина не смогла удержаться от слез, ей стало страшно от мысли: а вдруг ее подруга и впрямь сошла с ума?

Эскина обняла ее и сделала с ней два-три шага, пытаясь отойти от двери, где стояла надзирательница. На мгновение это удалось, и Рогозинникова шепнула ей, что она здорова. Эскина забрала коврик и вышла из камеры1533.

Рогозинникова, как и обещала, принялась «буянить». Когда к ней пришел врач, она чем-то в него швырнула. Вслед за этим из ее камеры вынесли всё, что не было привинчено к полу или стенам. Но у Рогозинниковой наблюдался такой подъем физической и нервной энергии, что она сумела вывинтить из стены железный

вентилятор и стояла с ним посреди камеры, готовая кинуться на каждого, кто войдет к ней1534.

* * *

Практически единственным материалом о почти месячном, с И августа по 7 сентября 1907 г., пребывании Рогозинниковой в лечебнице, а также о ее побеге является работа Эскиной, опубликованная в 1929 г. (под фамилией мужа — Фридберг). В освещении этого сюжета ее статья носит исследовательский характер, поскольку Эскина сама не была тогда в больнице и информацию получала только из посланий Рогозинниковой и письма одной из «испытуемых» в лечебном заведении арестанток.

Спустя 19 лет, в 1926 г., Эскина побывала в лечебнице и записала воспоминания врачей и сиделок. Кроме того, она явно (хотя и без прямого указания на источник) использовала сведения, которые мог сообщить лишь один человек — Мизеров, навещавший свою жену почти ежедневно и организовывавший ее бегство1536.

Когда Рогозинникову привезли, она вела себя буйно, говорила бессвязные слова, не знала своего имени и действительно выглядела больной. Ее поместили в изолятор. На следующие сутки Рогозинникова уже назвала свое имя и стала всё понимать. Ее перевели в женское (III) отделение, в палату для поднадзорных, где на обследовании находились лица, обвиняемые в различных преступлениях, — большей частью уголовные.

Почти всё время Рогозинникова находилась в нормальном состоянии. Лишь пару раз — специально для обмана докторов и сиделок — она изображала припадки: два дня не принимала пищи, лежала в кровати, постоянно плакала или смеялась. Никакие силы не могли заставить ее разговаривать и даже повернуться с одного

бока на другой. А на третий день она вставала, как будто ничего не было1537.

Знаменитый психиатр Г. В. Рейтц, бывший в 1907 г. начинающим врачом, вспоминал о Рогозинниковой: «...Она была добрая, тихая, имела громадное влияние на больных и сиделок».

Старые сиделки и в 1926 г. не могли забыть Толечку, как они прозвали свою пациентку. Помнили ее, словно расстались с ней вчера1538. Рассказывали: «...Она подружилась со всеми, и с сиделками, и с больными. Бывало, до поздней ночи ходит с кем-нибудь по коридору. На ночь со всеми нами прощается. <...> Все ее любили и шутили с ней. Она, бывало, без страха помогала нам, когда кто-нибудь из больных начинал беспокоиться или падал в припадке. <...> Больные любили ее и собирались кружком около нее, когда она пела».

Сама Рогозинникова писала Эскиной: «Думаю всё о том же, что и раньше, — рвусь к тому же (только еще больше). Всегда помню моих дорогих. Ух, скорей бы туда. Когда я играю на рояле (мне разрешили, водят каждый день в первое отделение для этого) — хочу звуками сказать всё».

В другом письме сообщала: «Живо со всеми подружилась и с больными, и со здоровыми. <...> Всё так же всех люблю. И больных мне так жаль, говорю с ними, кого могу — ласкаю, просят вс петь. А петь хорошо. Родная, гвоздичка безусловно найдется. Принесу ее тебе сама. Сильна я, бодра, весела. И вы там, мои дорогие пленницы, не одни. Я с вами»1539.

Наиболее яркое описание жизни Рогозинниковой в лечебнице оставила некая лежавшая с ней в палате арестантка. Рогозинникова доверяла ей настолько, что даже делилась мыслями о бегстве:

«Ходила она там всегда с распущенными волосами. На прогулке и в саду бегала как ребенок.

Она любила музыку. <...> Чудно-хорошо пела она. <...> Серебристый голос звонкой трелью раздавался по всему отделению. Все безумные больные как-то притихали при этом.

Добрая она была. Всех больных оделит гостинцами. Прицепятся, бывало, к ней больные: „Дай конфетку". Она всё отдает.

Больных любила очень, особенно совершенно безумных. Обнимает их, песни им поет; смотрят они на нее безумными глазами

и тоже начнут тянуть свою песню. <...> Толя стоит, смеется. Любо ей, что больные заразились ее пением.

Ложилась она спать очень поздно и вставала на восходе солнышка: нравилось ей смотреть на восход солнца. Утром мы с нею пили кофе, читали газету „Товарищ", ежедневно разговаривали о побеге»1540.

Главную роль в подготовке побега играл Матвей Мизеров. План первоначально был неясен — он выстраивался постепенно, от встречи к встрече. Несмотря на присутствие при каждом свидании представителей администрации, прощальное рукопожатие всегда сопровождалось