Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

водой, как воздух — солнцем, переполнена теплом, лаской, радостью, тоской, болью, — всеми переливами живой человеческой души». Когда узнице было особенно тяжело и ни с кем не хотелось говорить, она прижималась головой к стене ее камеры, и ей «чудилось, что оттуда вливается в душу волна тепла и ласки»1515.

Где-то в середине лета 1907 г. настроение Рогозинниковой изменилось. Она перестала смеяться, редко выходила на прогулку и неохотно пела по вечерам. Со временем совсем прекратила пение, попросив не обращаться к ней с подобными просьбами, ибо отказывать ей тяжело, а петь — больно.

Тумповская и большинство других арестанток полагали, что причина этой перемены в приближающемся суде с неизбежным приговором к долгой каторге. Рогозинникова не видела для себя такого будущего, и когда об этом как-то раз зашел разговор, убежденно сказала: «Нет, я на каторгу не пойду!» Она не допускала для себя и тени сомнения, что должна быть и будет свободна.

Однако дело было не только в мечте о свободе и, следовательно, о побеге. У Рогозинниковой зародилась еще одна цель, постепенно захватившая ее целиком, без остатка. О ней знала лишь Эскина, с которой она была полностью откровенна.

Это — неукротимое стремление к свободной и радостной смерти1516. И путь к этому — «алая гвоздика», т.е. террор1517.

Каким образом веселая и страстно любящая жизнь девушка могла прийти к такой самоубийственной мысли? Зубелевич, хорошо знавшая Рогозинникову, предлагает свое видение событий. Сам факт тюремного заключения, даже при мягком режиме ДПЗ, испытанный и прочувствованный ею воочию, внес дисгармонию в ее мироощущение, стал темным призраком, мучительным кошмаром1518. Немного перефразируя поэтическую метафору Клапиной, можно сказать, что Рогозинникова, видевшая в мире и людях лишь светлое начало, добро и ласку, впервые по-настоящему увидела «обнаженную в своей жестокости жизнь»1519.

По выражению Зубелевич, «что-то черное, тяжелое, неуловимое вошло к ней в камеру и встало перед ней — бесконечное и бездонное, — и имя ему страдание людское». Привыкшая жить в абсолютном согласии с собой, она искала выхода. И нашла его в том, чтобы «победить черный призрак» сиянием мученического венца. «Зло — великое темное — изгонялось другим, более могучим и светлым — величием смерти. <...> ...Жажда правды, чистой правды без компромиссов и примесей <...> эту мысль обожгла, закалила, вычеканила, превратила в твердое нерушимое решение»1520. Несмотря на романтический пафос этих слов, они довольно точно передают настроение Рогозинниковой.

***

Чтобы осуществить задуманное, Рогозинниковой надо было выбраться на свободу. Лучшим средством казалась симуляция сумасшествия. Если тюремное начальство поверит в то, что она заболела психически, ее отправят на испытание (т. е. медицинское освидетельствование) в больницу Николая Чудотворца. Оттуда она планировала совершить побег6.

В свое время, в феврале-апреле 1907 г., там почти два месяца обследовали Тумповскую1521, и Рогозинникова расспрашивала ее о лечебнице, поделившись с нею своими планами. Тумпов-ской эта затея показалась столь ужасной, особенно «для такой нервной, порывистой девочки», что она не стала ничего ей рассказывать. Тумповская хорошо знала условия, которые ожидали мнимую больную в сумасшедшем доме, и абсолютно не верила в успех ее замысла1522. Помимо Тумповской, о своих проектах Рогозинникова поведала Александре Эскиной. Больше никто, включая и Мизерова, часто навещавшего свою жену, не был посвящен в ее намерения1523.

Примерно 7 августа 1907 г. сразу после свидания с мужем Рогозинникова неожиданно для подруг принялась воплощать свои планы в жизнь. Она отказалась от обеда и постоянно плакала. Тумповская несколько раз вызывала ее к «телефону», но Рогозинникова не откликалась. Наконец Эскина, которую надзирательница уведомила о странном поведении Рогозинниковой, ответила Тумповской, что той нездоровится.

Ночью, когда на дворе совсем стемнело и в камерах потушили свет, Рогозинникова тихо простучала своим подругам и через «телефон» переслала им письма1524. Она оповещала, что приступила к своей игре. Говорила, что завтра начнет «чудить». Просила Тумповскую без промедления написать ей всё, что та помнит о больнице Николая Чудотворца. Тональность записки была спокойная Рогозинникова писала, что уверена в себе и с ней всё будет хорошо. Про свою затею рассуждала так, будто тюремных стен уже не было.

Тумповская поняла, что ни отговаривать, ни удерживать ее нельзя. Оставалось только поддерживать этот порыв и помогать всем, чем можно1525.

На следующий день надзирательница еще с утра зашла к Эскиной и предложила: «Зайдите к Рогозинниковой. Она отказывается выйти на прогулку и, как вчера, ничего не берет. Ее спрашивают, не больна ли, а она говорит о чем-то совсем другом».

Эскина зашла к подруге. Та тут же вскочила с криком: «Уходи! Уходи!» Это была сказано так сердито, что Эскина опешила. Видимо, ее лицо выглядело настолько расстроенным, что у надзирательницы не осталось сомнения, что Рогозинникова всерьез заболела. Она играла свою роль как настоящая актриса.

Начальница женского отделения ДПЗ послала за фельдшерицей. Рогозинникова накричала на нее и прогнала. То же самое произошло и с доктором. Рогозинникова злилась на всех, кто входил к ней в камеру, обеда не брала, непрерывно ходила от решетчатого окна до двери1526.

Ночью Эскина и Тумповская смогли опять обменяться с Рогозинниковой письмами и послать ей еду для подкрепления, так как она выбрасывала пищу, которую ей давали. Затем это уже не удавалось, потому что «телефон» был оборван1527.

Рогозинникова продолжала изображать стремительно прогрессирующее психическое расстройство. Когда Эскину вновь впустили к ней в камеру, она, улучив момент, шепнула ей: «Завтра приходи за ковриком. Начну буянить»1528.

Все обитатели тюрьмы — и арестантки, и надзирательницы — были подавлены, взволнованы и очень жалели Рогозинникову. Никто, кроме двух ее подруг, не ведал, что она симулирует. Начальница, отбросив формальности, предложила Эскиной и Тумповской войти к Рогозинниковой без надзирательниц и увести ее гулять. Они вошли и, взяв ее за руку, стали что-то говорить. Она сделала два шага к ним и бросилась обратно. Игру нельзя было прерывать ни на минуту, а притворяться перед лучшими друзьями ей не хотелось.

Она никого к себе не пускала, на всех сердилась и даже выталкивала людей, пытавшихся к ней войти. Однако несколько раз не выдерживала и, лежа на кровати, перестукивалась с Тумповской. Условным стуком сообщила, что ей самой подчас бывает непонятно, играет ли она