В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

бандитизм начала 1920-х годов. Советская власть сломала хребет этому чудищу. Но от него осталась живучая тень — хулиганство. Апогей бандитизма — 1922–1923 годы. Пик хулиганства — 1925–1926 годы; в его массовости можно видеть остаточное проявление криминального разгула, вызванного Гражданской войной. О временах бандитского «гуляй-поля» современник писал: «Это были годы массовых убийств, ограблений поездов, сопровождаемых беспримерными и ненужными жестокостями, но в то же время и смелостью, достойной лучшего применения». У мелкоуголовной шпаны, заполонившей закоулки больших городов в середине 1920-х, смелость переродилась в пьяную бесшабашность и трусливую подлость. В остальном — во внешности и речи, в жестокости и цинизме — шпана всеми силами старалась походить на легендарных налетчиков и убийц прошлых лет.

«Видно, что матрос…»

В альманахе «Ковш» (1925 год) была опубликована поэма «В петле», принадлежащая перу талантливой, ныне забытой поэтессы Елизаветы Полонской.

Я первый пошел на приступ

За волю! За хлеб! За мир!

«Война капиталистам!»

«Погибни, старый мир!»

За взвинченными, задорно-трагичными строками — образ бандита-налетчика, храбреца, питерского Робин Гуда Леньки Пантелеева:

Ленька Пантелеев,

Сыщиков гроза:

На руке браслетка,

Синие глаза…

Кто еще так ловок? —

Посуди сама:

Сходят все девчонки

От него с ума!

Нараспашку ворот

В стужу и мороз.

Говорить не надо —

Видно, что матрос.

Такого Пантелеева не существовало на свете; был другой — опасный уголовник, грабитель и убийца. Но поэтесса не выдумала своего героя: она перенесла в стихи образ, сложившийся в общественном сознании. Вопиющая несправедливость, торжествующая аморальность нэпа рождали в людях, переживших кровавую мистерию революции, чувство исторической обиды и неверие в правду правопорядка.

Они дрожали, собаки,

При виде наших знамен!

А нынче смеется всякий…

Матросом гнушается он!

Общественное сознание побаивалось преступления, но осуждало его не более, чем читатель «Двенадцати стульев» осуждает Остапа Бендера. Коммунистическое презрение к личности и собственности ставило «недорезанного буржуя» — нэпмана и его «прихвостня», добропорядочного обывателя, как бы вне морального закона. Создавались социально-психологические условия для внедрения мелкой преступности в массы. Если в разбоях Пантелеева видели акт социальной справедливости, то хулиганская выходка (уличная драка, битье стекол в трактире или грубое приставание к барышне) воспринималась многими как вызов «мещанскому образу жизни», как форма борьбы со старым миром.

Внешний облик шпаны нэповского времени как будто выписан из поэмы Полонской. Хулиган начала 1920-х годов во всем старался подражать старшему «братку»-бандиту — в той же мере, в какой тот копировал повадки революционного матроса-анархиста. В повести Вениамина Каверина «Конец хазы», события которой разворачиваются в Петрограде в 1921–1922 годы, дан портрет налетчика и убийцы Сеньки Пятака: он носил «одежду военмора», а также «черные усики, вздернутые кверху, и ходил в брюках с таким клешем, что нога болталась в нем, как язык в колоколе». Таков же и облик типичного питерского хулигана: шапка-«финка» с болтающимися ушами, отчаянно сдвинутая на затылок; непременная матросская блуза, бушлат или похожая на него куртка, брюки клеш, подметающие тротуар. Тип матроса, «братишки» времен Гражданской войны, и в то же время Сеньки-бандита. Нож у пояса, в кармане кастет.

Правда, ледниковая революционная мода скоро растаяла в теплых лучах нэпа. К концу 1920-х наружность хулигана цивилизуется в соответствии с духом времени. В центре города, на Лиговке или на «Ваське», русскую ушанку сменяет английская кепка, из-под которой выбивается лихой кок волос; военморская роба, нож на поясе и кастет в кармане остаются неизменными атрибутами хулиганов. На рабочих окраинах прогресс: типовой облик хулигана создается мешковатым костюмом от «Ленинградодежды», воздушной майкой, кожтрестовскими ботинками с квадратными носами. И те же орудия мордобоя и поножовщины.

«Неприличными словами не выражаться!»

На дверях многих магазинов для «чистой» нэповской публики красовались таблички: «Здесь неприличными словами выражаться запрещено!» Сама эта формулировка означает: в других местах можно.

«Не успела еще тьма окутать город, как на улицах раздаются визгливые крики расстроенной гитары, переливы разухабистых песенок, шумная драка и смачный мат. На улице — диктатура шпаны. Взрослый рабочий „бочком“, незаметно пробирается к себе домой и плотно закрывает за собой дверь». Поговорите с рабочими, особенно с жителями окраин, — призывают авторы книги «Мелочи жизни», изданной в 1929 году, — «и все они вам расскажут о том, как „шалит“ молодежь по пустырям, аллейкам, у заборов и пивных. Рабочие завода „Большевик“ жалуются на то, что вечером небезопасно выйти на улицу. 2-я смена фабрики Халтурина боится после работы возвращаться домой. Словом, хулиганство расцвело махровыми цветками». За два года, с 1924-го по 1926-й, количество «хулиганских» дел выросло в Питере почти в 3 раза.

Советские исследователи хулиганства видели причины бешеного роста этого зловредного явления в частном и преходящем: в перестройке быта, в послевоенной беспризорности, в некультурном пьянстве. «Хулиганство как массовое явление относится к тем социальным явлениям, которые сопровождают переход от одного строя к другому», — втолковывал участникам дискуссии о борьбе с хулиганством 26 октября 1926 года нарком юстиции товарищ Н. В. Крыленко. Когда социализм победит в быту — эта язва исчезнет. Рабочий Иванов с пролетарской прямотой подкрепил тезис наркома примерами из проклятого прошлого: «Я думаю, что все еще помнят, как целый ряд фабрик и заводов шли стенкой друг против друга. Мне приходилось быть наблюдателем, как Невский судостроительный завод, Александровский вагоностроительный завод и текстильная фабрика „Торнтон“ сходились и как начиналась драка на льду. Отсюда молодежь приучалась чесать кулаки о чужие морды».

Иная точка зрения высказывалась «из-за бугра». Эмигрантское издание «Дни» прямо объясняло расцвет бессмысленного, разрушительного хулиганства в СССР влиянием революционной смуты и большевистской идеологии на подрастающее поколение. Кто хулиганит? «Коллонтаины дети» — те, кому в 1917 году было 10–12 лет, кто с подросткового возраста познавал революционное буйство и беззаконие, кто наслушался фантасмагорий (в том числе пламенных призывов Александры Коллонтай к разрушению «буржуазной» семьи и к свободной любви), кого коммунисты 10 лет призывали раздувать пожар мировой революции.

Правы те и другие. Хулиганство не исчезло после «окончательной победы социализма по всему фронту». Но с конца 1920-х годов пошло на убыль. Борьба с беспризорностью и пьянством, которую Советское государство действительно вело и в которой достигло немалых успехов, была существеннейшим фактором усмирения хулиганской стихии. Немалую роль сыграло и ужесточение наказаний. Согласно УК РСФСР 1922 года хулиганство рассматривалось как уголовное преступление, но наказывалось сравнительно мягко: