Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

class="a">[147], которые были построены на восточном побережье Ирландии, чтобы отражать вторжение Наполеона. В 1900 году военное министерство сняло эти башни с эксплуатации, гаубицы и поворотные орудия были демонтированы, пороховые склады опустошены, а сами башни заброшены. Гогарти арендовал гранитную башню в Сэндикоуве, в девяти милях к югу от Дублина, за восемь фунтов в год.

Для Джойса эта прибрежная башня стала вынужденным пристанищем. Гогарти здесь, среди прибрежных трав, провел вольные детские годы. Разговоры перетекали от сложной философии к ехидному богохульству. Гогарти прикрывал глаза и призывал все свои медико-спиритические силы, дабы тромбоциты и лейкоциты Иисуса проникли в вино причастия, Джойс тоже не отставал – придумал собственную венерологическую версию молитвы, которую читают в конце мессы:

Архангел Михаил, защитник наших задниц, укрепи нас в час соития; оборони нас от злых козней Змия Сифа; молим смиренно о господнем его уничижении, а ты, о Вождь небесного воинства, низвергни сифилис во ад, а с ним всех духов скверны, что бродят по земле на погибель членам. Аминь[148].

В башне Джойс пробыл недолго. Серьезная размолвка – по словам Гогарти, он просто из шалости выстрелил над головой приятеля из пистолета[149] – заставила Джойса поспешить с тем, что он планировал много месяцев: глухой ночью он прошагал четырнадцать километров до Дублина, чтобы навеки покинуть Ирландию[150]. На следующий вечер он ждал на Меррион-сквер Нору, в надежде, что она бросит все, чтобы с ним соединиться. Он не стал спрашивать напрямую, готова ли она к отъезду. Вопрос сформулировал так: «Меня хоть кто-то понимает?»[151]

Сама Нора Барнакл в свое время уехала из Голуэя одна, глухой ночью. Не попрощалась ни с матерью, ни с Мэри О’Холлеран. Собираясь ненадолго сбежать из дома, она всегда говорила матери и дяде Томми, что вечером пойдет с Мэри в церковь. Подруги шли к церкви аббатства неподалеку от Эйр-сквер, и, проговорив достаточно молитв, чтобы не вызвать подозрения, Нора выскальзывала наружу, чтобы встретиться с Уилли Малвахом, единственным протестантом на Мэри-стрит[152]; подруга же дожидалась ее на церковной скамье. Нора с Уилли отправлялись туда, где дядя Томми их точно бы не нашел, и через много часов она возвращалась в храм с подробностями и коробочкой конфет-помадок.

Но обманывать дядю Томми бесконечно не вышло. Когда он запретил ей встречаться с Уилли, она стала видеться с ним даже чаще. Она не была влюблена в Уилли, но ей очень нравились свобода и азарт, а еще она была счастлива. Но однажды вечером, возвращаясь домой, она услышала постукивание его трости и «Мой друг, мой свет, тебя прекрасней нет». Ей даже не понадобилась оборачиваться. Дядя Томми пошел за ней следом[153].

Едва они вошли в дом, дядя Томми выгнал мать Норы из комнаты и принялся избивать блудливую суку-племянницу своей сделанной из терновника тростью[154]. Нора с криком повалилась на пол, обхватила его колени, мать же слушала из-за двери. Девушка лежала на полу, свернувшись клубочком и дрожа, точно сердитый кулачок, пока ее осыпали ударами по спине и ребрам.

На следующий день Нора начала приводить в исполнение свой тайный план – разузнавать, где можно найти работу, потихоньку собирать вещи, купила билет до Дублина в один конец – и к концу недели сбежала. Нора Барнакл бросила все, чтобы перебраться в город, которого никогда не видела, и начать жизнь, в которой никого не знала. Ей было девятнадцать лет, и она наконец начала жить, как считала нужным[155].

Так что, когда Джойс спросил: «Меня хоть кто-то понимает?», Нора ответила: «Да».

3

Воронка вортицизма

Эзра Паунд сдвинул всю мебель к стенам своего кабинета в Сассексе и освободил место, чтобы обучать Уильяма Батлера Йейтса фехтованию[156]. Паунд, нападая и отступая, перемещался по всей комнате, а Йейтс, старше его на двадцать лет, рассекал воздух своей рапирой[157]. Познакомились они в Лондоне в 1909 году, вскоре после того, как Паунд опубликовал свой первый сборник стихов. В лондонской Evening Standard появилась хвалебная рецензия: «Неистовые и завораживающие строки, абсолютно поэтические, оригинальные, проникновенные, страстные и одухотворенные. Те, кто не сочтет их сумасшествием, сочтет гениальностью… нет слов, чтобы это описать»[158]. Рецензию написал сам Паунд.

Паунд начал посещать званые обеды, которые Йейтс устраивал в Лондоне по понедельникам. Он носился по столовой, размахивая гривой нечесаных волос, падал на хрупкие стулья, откидывался на спинку в томной позе. Черный бархатный жилет и растительность на лице – длинные усы и подстриженная клинышком бородка – были из числа его поэтических регалий[159]. Длиннополые плащи, рубашки с открытым воротом и фетровые брюки цвета бильярдного сукна неизменно шокировали чопорных лондонцев[160]. На одном из сборищ Паунд вдруг начал обрывать лепестки стоявших на столе красных тюльпанов и поедать их один за другим. Если в разговоре случалась пауза, он мог осведомиться: «Есть тут желающие, чтобы им сорвало крышу?»[161] После чего вставал и принимался декламировать свои стихи, совершенно не стесняясь американского акцента.

Зимой 1913–1914 года Йейтсу понадобился секретарь, чтобы сосредоточиться на работе. У него были сомнения, насколько нервический Паунд подходит на эту должность, однако Паунд восхищался Йейтсом, а Йейтс в тот момент нуждался в восхищении. За семь лет, предшествовавших встрече с Паундом, он не написал ни одного стихотворения и вынужден был постоянно гасить слухи о том, что карьера его идет на спад[162]. Зимнее уединение позволило ему сосредоточиться[163]. После завтрака Паунд слышал – звук доходил по трубе, – как он нараспев декламирует свои стихи[164]. Пока Йейтс писал, Паунд читал Конфуция и переводил пьесы японского театра но. Если день выдавался погожий и можно было отложить рапиры, они отправлялись на длинные прогулки или пили сидр в соседнем пабе. По вечерам Паунд читал Йейтсу Вордсворта, труды розенкрейцеров и «Историю магии», а потом они допоздна беседовали[165].

Эзра Паунд был блистательным редактором, дельным эссеистом и посредственным поэтом – сиречь слава к нему пришла не с того конца. Он считал, что хорошая поэзия должна быть лаконичной. Например, прилагательные затемняют смысл предмета, который якобы описывают. Однажды он возмущенно написал другому поэту: «Ты хоть раз выпускал существительное в свет без сопровождения?»[166] Редактируя одно из стихотворений Йейтса[167], Паунд сократил первые семнадцать строк до семи, а последние пятнадцать – до восьми, вычеркнув все показавшиеся ему необязательными слова и избавившись от абстракций, которые списывал на то, что Йейтс – поклонник Мильтона. Паунд был крайне нетерпим к широким жестам