Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

над Европой уже летели бомбы. Прототипом кровопролитного общеевропейского конфликта считали Франко-прусскую войну 1870 года. Летом 1914 года 250 тысяч убитых на той войне казались жертвами устаревшей тактики. Ведь существует могущественное современное оружие, достаточно первыми перейти в наступление – нападающему хватит нескольких недель, чтобы победить. Все думали об одном и том же, и все ошибались на несколько порядков[229]. Великая война растянулась на годы. Она унесла жизни семи миллионов гражданских лиц и десяти миллионов военных. И этим дело не исчерпывалось. Перемещения войск, переполненные полевые госпитали, многокилометровые траншеи стали первопричиной губительной эпидемии испанки в 1918 году. Мельчайшие частицы, такие малые, что их было не видно ни в один из тогдашних микроскопов, погубили свыше 50 миллионов человек[230]. Пулеметы, осколочные гранаты и поврежденная вирусом РНК сильно сократили население земного шара.

Джойс, когда в 1904 году покидал Ирландию вместе с Норой, не мог даже вообразить себе грядущих потрясений. Они планировали зажить тихой жизнью в Париже, на Левом берегу, – он будет писать и преподавать английский, она – работать прачкой или, возможно, портнихой. Джойс послал в школу Берлица запрос о вакансии и много недель по крупицам собирал деньги со всех, кто готов был ему помочь, но отцу так и не сказал, что уезжает вместе с Норой Барнакл. В день отъезда из Дублина Нора смотрела со стороны, как Джойс прощается с родными, и только потом взошла на трап, чтобы начать совместную жизнь с мужчиной, которого знала меньше четырех месяцев[231]. Джойс выдержал трехгодичное молчание, и только потом отец высказал ему свое разочарование: «На моих глазах, в мгновение ока многообещающую жизнь перечеркнули, а будущее, которое могло стать блистательным, обратили в ничто»[232]. Норе некого было разочаровывать. Ни он, ни она никогда больше не будут жить в Ирландии.

Вот только до Парижа они так и не добрались. Джойс немного поработал в Пуле, городке на полуострове Истрия, а затем Берлиц нашел ему постоянное место в Триесте, единственном торговом порту[233], принадлежавшем Австрийской империи. Из Триеста суда уходили в Вену, Любляну и Милан, то был второй по величине порт Средиземноморья[234]. Каждый год Триест принимал 12 тысяч судов с 2,5 миллиона тонн груза на борту[235], а население города за первые десять лет ХХ века выросло больше чем на треть[236]. К моменту прибытия Джойса и Норы в 1905-м Триест испытывал сильнейшую нужду в преподавателях иностранных языков – довольно было одного похода на рынок, чтобы понять, насколько многоязычным был этот город. Всевозможные диалекты итальянского смешивались с немецким, чешским и греческим. Албанцы и сербы усердно торговались, а хорваты и словенцы с трудом понимали, о чем речь. Если Джойс действительно мечтал сбежать от ирландской провинциальности, место он нашел самое подходящее.

Торговые суда из дальних точек мира протискивались в Гранд-канал, нагруженные фруктами, пряностями, бочками арабского кофе и оливкового масла со всего Средиземноморья. Пароходы доставляли каучук и древесину для строительства империи, и богатство Триеста только подчеркивало бедность молодой ирландской четы. Они наблюдали за мужчинами в цилиндрах и при тросточках с набалдашниками из золота или слоновой кости – не то что скромная ясеневая у Джойса. Жительницы Триеста наряжались в пышные венецианские платья, а над их шляпами колыхались страусиные перья[237]. Они толкали друг дружку локтями и хихикали над дешевенькой юбкой Норы, шепча слова, которых она, к счастью, не понимала[238].

На момент прибытия в Триест Нора была беременна, и, когда это стало заметно, хозяйки квартир стали отказывать им в съеме жилья. Кольца на пальце она не имела, а нравы в Триесте были почти такие же строгие, как и в Дублине. Но Джойс оставался непреклонен: он ни за что не станет просить священника или юриста скрепить их союз. Джойс считал, что, сочетавшись браком, они навлекут на своих детей те же связанные с историей и верой кошмары, от которых бежали в такую даль. Брак – институт принуждения, созданный теми, кто богат и при власти, и Норина беременность сделала этот инструмент принуждения еще более очевидным: им пришлось четырежды менять квартиру.

В конце июля 1905 года Нора родила сына. Он появился на свет на месяц раньше, чем ожидалось (молодые родители ошиблись в расчетах), и Джойс назвал его Джорджо в честь покойного брата Джорджа. Прошло около года – Нора забеременела снова. Когда в июне 1907 года в больнице для бедных родилась Лючия, медсестры выдали Норе двадцать крон[239]. Ирландская чета официально перешла в разряд неимущих.

Отцовство оказалось для Джойса обременительно. Он в свои 23 года не был готов к такой ответственности, его мучила мысль, что детей придется таскать из одного нищего жилища в другое, как это делал его отец. Страсть в отношениях с Норой утихала, поскольку она с безразличием относилась к его творчеству – что было даже обиднее, чем если бы она его презирала. Заметив, что он переписывает сцены с отдельных листочков в основную рукопись, она спрашивала: «Ты что, собираешься зря извести столько бумаги?»[240]

Через пару месяцев после рождения Джорджо в Триест приехал брат Джойса Стэнни. Он устроился работать к Берлицу, на двоих они зарабатывали 85 крон в неделю. Это равнялось нижней планке средней зарплаты в Триесте[241], однако на очень скромную жизнь хватало. Из экономии они жили на окраине города, в одной квартире с еще одним преподавателем английского из той же школы, Алессандро Франчини, и его женой. Джойс совсем не умел обращаться с деньгами. Вместо того чтобы отложить несколько лишних крон, он водил жену в рестораны, по возможности те, где было электрическое освещение[242]. Ближе к ночи он отправлялся в Читта-Веккья, Старый город, где проходил мимо винных лавочек и гремучих телег, запряженных быками, – улицы тут попадались настолько узкие и крутые, что в экипаже не проедешь[243]. Его тянуло в рабочие траттории и неопрятные остерии, где посетители орали друг на друга на чешском или венгерском. Он пил абсент и пел песни с портовыми грузчиками[244], а потом отправлялся в бордель.

Однажды он не вернулся ночевать – Франчини обыскал весь Старый город и обнаружил недвижное тело Джойса в канаве[245]. Обычно на поиски отряжали Стэнни. Он волок старшего брата из питейного заведения домой[246], а Франчини слушал, как братья-ирландцы переругиваются на певучем дантовском итальянском, который выучили в школе[247]. Стэнни однажды набросился на брата: «Ты хочешь ослепнуть? Ходить с собакой-поводырем?» Нора выражалась решительнее: «Вот богом клянусь, пойду завтра и окрещу детей»