Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

образ мирской аскезы, далекой от фанатизма (за чем следили духовники, знавшие об очень слабом здоровье короля), но впечатляющей по силе — мало кто из мирян способен сегодня к такой самодисциплине. Король любит рыбу и дорогих ему францисканцев угощает прекрасной щукой, но сам в постные дни ограничивается мелкой рыбешкой. Напротив, его привязанность к мясу незначительна.

Его отношения с вином описываются формулой, что никто никогда не видел, чтобы кто-то до такой степени разбавлял вино водой. Как рассказывает Жуанвиль:

§ 23. Вино он разбавлял, поскольку сознавал, что неразбавленное может причинить вред. На Кипре он меня спросил, почему я не добавляю в вино воды; и я ему передал то, что мне говорили лекари, уверявшие, что у меня крупная голова и крепкий желудок и пьянеть я не буду. А он мне отвечал, что они меня ввели в заблуждение, ибо если я не приучусь к этому в молодости и захочу разбавлять вино в старости, меня одолеют подагра и болезнь желудка, от которых я никогда не избавлюсь; а если я и в старости буду пить чистое вино, то буду каждый вечер пьян, а напиваться почтенному человеку весьма постыдно (Жуанвиль 2012: 13).

И вот все это Ле Гофф пытается обнулить текстом «Жизни Карла Великого» Эйнхарда, в котором сообщается, что Карл был умерен в еде, чрезвычайно любил жаркое из дичи (Людовик, напомню, не охотился вообще), а вина выпивал не более трех бокалов.

«Один-единственный текст возвращает нас к обобщению, нормативному общему месту... Заменим жаркое рыбой, подольем воды в вино, отменим дневной сон — и вот в застолье уже не Карл Великий, а Людовик Святой» (с. 482–483). С тем же успехом можно заменить двадцатый век девятнадцатым, Жака Ле Гоффа — Адольфом Тьером (тоже ведь историк) и осудить почтенного автора за расправу над участниками Парижской коммуны.

Этому фокусу если и есть объяснение, то только в том, что современные европейские стандарты политкорректности позволяют любую степень нечестности, если речь идет о «борьбе с религиозными предрассудками». «А ел ли Людовик Святой?» (с. 483) — задается вопросом автор. Ответить на это можно только встречным вопросом: «А занимается ли Жак Ле Гофф еще наукой? Или перед нами уже антирелигиозная пропаганда?»

Кстати, об ответе вопросом на вопрос. Столь же анекдотичные развороты имеет и тема «иудеи и Людовик Святой». Ле Гофф обрушивается на Людовика Святого с прямо-таки прокурорскими обвинениями за антииудейскую политику. Хотя если смотреть на приводимый им материал честно (несомненное достоинство Ле Гоффа в том, что он не скрывает от читателя исходные факты и источники и сам дает возможность опровергнуть свои выводы), то мы обнаружим следующее.

Экономическая роль иудейской общины во Франции той эпохи была действительно огромна, и большое количество купцов, рыцарей и даже монастырей запутались в долгах у ростовщиков-иудеев.

Людовик Святой, в отличие от многих других французских королей, не прибегал к ограблению иудеев и еврейским погромам в интересах личной выгоды и выгоды казны. Для Людовика евреи не были «свиньей-копилкой», которую разбивают в нужный момент. Он прибег к практике captio присвоения денег евреев (скорее всего, в форме обложения и конфискации в пользу короны ростовщических процентов) лишь однажды, накануне крестового похода. И еще раз к ней прибегли в его отсутствие, в 1253–1254 гг. прокатилась волна изгнаний, но, вернувшись из похода в 1257 г., Людовик назначил специальную комиссию по исправлению злоупотреблений по отношению к евреям. Достаточно сравнить это с грабежом евреев Филиппом Августом или репрессиями Филиппа Красивого, чтобы понять — и здесь Людовик Святой следовал принципу честности, которому не изменял всю свою жизнь.

Антииудейская политика Людовика, в частности преследование Талмуда, ничем не выделялась из его общей политики, направленной против богохульства. Сам же Ле Гофф приводит выразительный пример — допрошенный по делу о богохульстве в Талмуде раввин Иехиль Парижский заявил, что «Иешуа Га Ноцри» Талмуда — это якобы не Иисус евангелий, что, подобно тому, как во Франции много Людовиков, так и в Палестине тогда было много Иисусов.

«Замечание тем более ироничное, что имя Людовик встречалось в то время во Франции помимо династии Капетингов весьма редко, и другие Людовики чаще всего оказывались обращенными иудеями, которых убедил креститься сам король, дав им, как принято, свое имя в качестве крестного отца», — отмечает Ле Гофф (с. 606–607). Раввин Иехиль фактически лжесвидетельствовал. Талмуд действительно содержал и содержит чрезвычайно резкие выпады против Иисуса, и это тот самый Иисус, которого христиане почитают Господом и Христом, воплощенным Сыном Божьим. С точки зрения Людовика, это была такая же богохульная книга, как та уличная божба и богохульство, за которые он готов был карать христиан.

Никакой выраженной антииудейской, тем более — антисемитской (напротив, он заботился о крещении евреев и с радостью ему способствовал — это Ле Гофф охотно отмечает) политики Людовик не проводил. Осуществлявшаяся им дискриминация была встроена в общекатолический контекст, причем скорее следовала за политикой папства, чем опережала ее. Невозможно, скажем, сравнить преследования иудеев с гораздо более жестокими преследованиями еретиков-альбигойцев.

Глава за главой, тема за темой, Ле Гофф пытается либо «редуцировать» личность Людовика Святого к общим местам, либо обвинить его в ограниченности, фанатизме, некомпетентности, иногда «снизойдя» к нему и признав некоторые его достоинства. У наивного читателя не может не возникнуть вопрос — как мог такой удивительно ничтожный человек вызывать восхищение у окружающих, четыре десятилетия стоять во главе королевства, подарить ему мир и расцвет, столько всего создать, пользоваться всеобщим уважением при жизни и быть прославленным как святой после смерти.

Слепота Ле Гоффа в том, что касается индивидуальности Людовика, порой доходит до странностей. Например, он ухитряется не заметить в приводимых им же цитатах Жуанвиля такой характерной черты индивидуальной психологии Людовика, как кинестетическое восприятие слов.

§ 32. Однажды, когда король был в веселом настроении, он сказал мне: «Ну-ка, сенешал, докажите, что благоразумный (preudomm) человек лучше набожного (beguin)». По этому поводу начался спор между мной и мэтром Робером. После нашего долгого спора король высказал свое мнение и говорил так: «Мэтр Робер, я бы охотно согласился обладать истинным благоразумием, оставив за вами все остальное. Ибо благоразумие — столь великое и доброе достоинство, что достаточно лишь произнести это слово, чтобы уста преисполнились благодатью».

§ 33. И говорил он, что дурное дело — брать чужое. «Ибо возвращать чужое так тягостно, что даже одно произношение слова «возврат» дерет горло своими звуками «р», как грабли дьявола, который всегда мешает тем, кто хочет вернуть чужое добро; и это дьявол делает очень