Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

дурно сказано. Ибо вы не должны пренебрегать тем, что делал сам Господь в назидание нам. И я прошу вас, прежде всего из любви к Богу и из любви ко мне, сделать своим обыкновением омовение ног» (Жуанвиль 2012: 13–14).

Служение прокаженным, ближайшее, фактически на уровне контакта слизистой, соприкосновение с ними, возводит Людовика в сверхчеловеческий статус — его бесстрашие и самоотречение в христианском подвиге милосердия так велики и настолько не требуются его саном, что зайти так далеко не сможет никто из королей и мало кто из мирян и священников.

Используя созданную Канторовичем парадигму двух тел короля — политического и физического, — можно сказать, что Людовик решил «сыграть в игру», прямо противоположную той, которая была принята в этом сценарии. Не физическая немощь короля скрывается и растворяется в мощи политического тела, а напротив — физическое тело, страдающее (в подражание Христу), изъязвленное болезнями и самобичеванием, измученное постом, но именно потому исполненное Даров Духа, начинает свою напористую экспансию в политическое тело.

Канторович неоднократно говорит об образе «Христа-Исполина» (Канторович 2014: 144–149), — Христа как gigas, — переносимом на императоров. Людовик создает инверсию этого образа — это он духовный исполин, сверхчеловек по благодати, по стяжанию Духа, и его исполинские свойства вольно и невольно переносятся на политическое тело его королевства — через Великий Ордонанс, устанавливающий основы мира, правосудия и нравственного общежития, через его собственноручно написанное «Поучение» сыну. Даже через разъятие вываренного в вине трупа, становящегося из индивидуального тела «гротескным», не просто мощами, но множественными и бесконечно распространяющимися по всей стране мощами, Людовик Святой становится Францией, и Франция через это становится Святой Землей.

Ле Гофф улавливает эту полярность между «святым по помазанию» Фридрихом II и «святым по подвигу» Людовиком IX. Он даже цитирует работу Канторовича о Фридрихе II, чтобы подчеркнуть это сопоставление. Однако он пытается привести его к разрешению, утверждая равный неуспех обоих путей и обеих форм святости. И вновь налицо явная натяжка. Фридрих II как политический тип и образец, а вместе с ним и его королевство, гибнет без остатка еще при жизни Людовика Святого, чей брат Карл Анжуйский занимает сицилийский трон. Франция Людовика Святого существует как минимум до Революции, когда король расстается с жизнью на Грев-ской Площади, провожаемый возгласом: «Сын Людовика Святого, вознесись на небеса!» Как национальный символ, Людовик Святой жив и по сей день, что, собственно, и вынуждает Ле Гоффа вступить с ним в единоборство.

Оставаясь рабом постструктурализма, Ле Гофф пытается разъять Людовика Святого на литературные штампы, на общие места, там, где есть именно цельность личного жизненного сценария: стяжание святости — подражание Христу — стяжание Духа Святого.

При всех особенностях западной католической духовности, Людовик Святой не может не вызвать нашего православного уважения и восхищения как тип христианина, не может не выступить укором нашей вялости и неготовности к настоящей аскезе. Человек, у которого было все, но он не изменяет условия, в которых он находится, обрекая себя на аскетическое существование в пустыне, где к аскезе принуждает сама внешняя среда, но виртуозно владеет собой, сохраняя аскетическое настроение и практику среди благополучия, — это и в самом деле очень вызывающий пример.

Ле Гофф чувствует нерв этой королевской программы святости, но, выступая на протяжении книги по сути в роли антирелигиозного пропагандиста, изощряется в неприятии Людовика Святого, аскетический идеал которого слишком актуален, служит для агностика слишком болезненным укором, оказывается наглядным примером того, что сверхчеловеческий идеал Христианства — реальность. Усталое признание Жака Ле Гоффа в «любви и ненависти», столь нетипичное для исторических исследований, — признание очередной победы Святого Короля.

МУЧЕНИК САМОВЛАСТЬЯ

Н. Н. Воронин. Андрей Боголюбский[3]

Есть обычай утешать авторов книг, по тем или иным причинам не вышедших в печать — не нашедших издателя, не пропущенных цензурой, зарубленных коллегами, — говоря им, что ничего страшного, книга отлежится и выйдет как раз вовремя, как раз тогда, когда она больше всего нужна. Именно так пытался утешить историка Н. Н. Воронина филолог Д. С. Лихачев, когда неожиданно была торпедирована его уже набранная книга «Андрей Боголюбский». «Я уверен, что пройдет 2–3 года, и Вы сможете напечатать своего Андрея, а сейчас лучше подождать», — писал Лихачев.

Судьба «Андрея Боголюбского» — лучшее предостережение против всех подобных утешений. Книга выдающегося исследователя Северо-Восточной Руси о создателе этого исторического и культурного феномена пришла к читателю через 62 года после ее написания, через 59 лет после ее фактического запрета, через 31 год после смерти автора и через 18 лет после провалившейся попытки издать книгу посмертно.

Обычно, представляя себе судьбы исторической науки в России XX столетия и перипетии официальной, сословной и корпоративной цензуры, открывая запрещенную некогда книгу, ждешь разочарования, которое часто посещает при знакомстве с некогда положенными на полку фильмами: ну что тут было запрещать?

«Андрей Боголюбский» — явно не тот случай. Книга и сегодня может шокировать ясностью, цельностью, прямолинейностью и бескомпромиссностью той позиции, с которой она написана и которая не может быть определена иначе, как русский православный национализм. Можно даже ужесточить формулировку: великорусский.

Охватывает даже некоторое удивление — как автор мог думать, даже в 1944–1945 годах, когда писалась книга, что ее можно будет издать? Еще большее удивление вызывает тот факт, что патриархом советских историков Б. Д. Грековым она была встречена благожелательно, рекомендована издательству, прошла, пусть и с боями, редактора — воинствующего атеиста, и была «зарублена» уже после набора, в ноябре 1948 года, экстренно сочиненным отзывом другого крупного историка — В. Т. Пашуто.

Одна из глав воронинской книги стала прямо-таки опасной — не имея возможности, разумеется, предугадать грядущую в 1947 году политическую канонизацию Юрия Долгорукого, Воронин охарактеризовал этого борца за киевский стол весьма жестко: как политического авантюриста, противопоставив ему его сына — подлинного создателя Владимиро-Суздальской Руси.

Однако внезапно наступившая несвоевременность носила более общий характер. В августе 1948 года при довольно загадочных обстоятельствах скончался Андрей Александрович Жданов — подлинный идеолог и архитектор того националистического поворота, который, все углубляясь, шел в советской политике с 1934 года и достиг кульминации в последние военные и первые послевоенные годы. Привычно называемый «сталинским», патриотизм этого периода был на деле прежде всего «ждановским» — с большей или меньшей охотой лишь допускаемым «Вождем Народов», который никогда не отрекался от марксистских догм.

После смерти Жданова произошла стремительная расправа с его выучениками и последователями на самых высших уровнях советской номенклатуры — «Ленинградское дело». Были арестованы и казнены член Политбюро Николай Вознесенский, секретарь ЦК Алексей Кузнецов, глава правительства РСФСР Михаил Родионов, множество региональных руководителей. Всех их обвиняли в «русском