Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

В чем же уникальность Чингисхана? По мнению Кычанова, она заключается в том, что Чингисхан положил в основу своей идеологии месть. Именно месть выступала идеологическим оправданием того безжалостного террора, той исключительной жестокости, которую Чингисхан проявлял на протяжении всей своей карьеры. Он мстил откочевавшим от него тайчжиутам, мстил похитившим его жену Борте меркитам, мстил двуличному и постоянно предававшему Чжамухе, мстил отвернувшемуся от него Ван-хану. Наконец, самой масштабной его местью — была месть за отца, тотальный геноцид племени татар, осуществленный по его личному приказу и настоянию.

Расправа над татарами описана Кычановым настолько ярко, что возникает вопрос — как вообще официальные историки в Казани могли додуматься провозглашать Чингисхана великим реформатором? Не говоря уж о том, что казанские татары не имеют никакого отношения к степнякам эпохи Чингисхана и являются переименованными булгарами. По отношению к народу, именовавшему себя «татарами» изначально, Чингисханом был осуществлен тотальный геноцид. Он жестоко карал тех из монголов, кто осмелился не расправиться с порученными им для расправы татарами.

Книга Кычанова дает обширный эмпирический материал для психологической характеристики Чингисхана и его современников.

Большинство пишущих на эту тему авторов исходят как из чего-то само собой разумеющегося, что монголы являлись скотоводами-кочевниками. Между тем, это большая ошибка. Конечно, у монголов в XII–XIII веках было кочевое скотоводство, к которому они перешли совсем недавно. Но та психологическая и культурная среда, в которой сформировалась личность Чингисхана и выковались основы его империи, никакого отношения ни к скотоводству, ни вообще к какому-либо производящему хозяйству не имеет. Древние монголы были, прежде всего, охотниками.

Та часть монголов, к которой принадлежал Темучжин, гораздо чаще бралась за тушку убитого метким выстрелом суслика, чем за вымя кобылицы. По выражению В. В. Бартольда, «эти охотничьи племена даже жизнь скотовода [считали] столь же невыносимой, как кочевник жизнь оседлого земледельца» (Бартольд 1968: 615). Разумеется, у монголов были бараны — и немало — и они охотно стригли их шерсть. Разумеется, они очень любили своих коней и пили кумыс. Но социальная психология монгола определялась отнюдь не идеями «пастбища», «источника воды», «приплода». Она определялась поиском добычи и ее уничтожением.

Взгляд охотника на мир весьма специфичен. Он хитер, ловок, умен, изворотлив, жесток, безжалостен. Его взгляд рыщет по миру в поисках добычи. Он знает лишь один исход при встрече с добычей — смерть. Он знает тысячу способов и хитростей, при помощи которых он приведет жертву к смерти. Он не учится состригать с барана семь шкур — ему вполне достаточно содрать одну.

После смерти отца, брошенный родом Тайджиутов, юный Темучжин вынужден был кормить себя и семью охотой и рыбной ловлей. Когда молодой Чингис создал свою первую «орду», то его первые нукеры принесли клятву: «В облавах на зверей мы будем выступать прежде других, и пойманных нами зверей будем отдавать тебе». Когда некоторые из них изменили, он послал им упрек: «Когда мы охотились в степи, для вас я устраивал облаву и гнал в вашу сторону горную дичь».

Основным времяпрепровождением хана и главным военным упражнением монголов уже в эпоху расцвета империи была масштабная облавная охота с участием тысяч людей. Вот как описывает монгольские упражнения персидский историк Джувейни:

Большое внимание он уделял травле зверя и говорил, что охота на диких зверей подобает военачальникам; и обучение ей — обязанность воинов и бойцов, [чтобы те знали], как охотники гонят зверя, как ведут охоту, как строятся и как окружают добычу, смотря по числу людей.

Ибо когда монголы собираются на охоту, они вначале высылают дозор, чтобы осведомиться о роде и численности зверя. А когда они не заняты военным делом, то всегда занимаются охотой и войско свое к тому приучают, и не только ради добычи, но также для того, чтобы воины были привычны к охоте и обучались стрельбе из лука и перенесению тягот.

Когда бы ни устраивал хан большую охоту (которая случается по наступление зимней поры), он издает указ, чтобы те войска, что находятся в средоточии ставки и по соседству с ордами, готовились к лову, снаряжая по нескольку человек от каждого десятка в соответствии с приказом, и собирали оружие и другие снасти сообразно месту, где будет охота.

Правое и левое крыло и середина распределяются между великими амирами; и они выступают с женами, наложницами, а также яствами и напитками. Кольцо для лова охватывается за месяц, два или три, и зверя гонят перед собой не торопясь и следят, чтобы он не вышел за кольцо.

А ежели вдруг выскочит зверь из круга, то тут же проводят тщательное расследование и, найдя причину и виноватого, бьют за то палками тысяцких, сотников и десятников и часто убивают до смерти. И ежели (к примеру) кто не соблюдает строя (который называется у них нерге) и выступит из него на шаг либо отступит, того жестоко наказывают и спуску не дают.

И так они гонят зверя два или три месяца, и днем, и ночью, словно стадо овец, и шлют хану известия, чтобы сообщить ему о ходе гона, о численности зверя, какого места он достиг и откуда спугнут. Когда наконец кольцо сожмется до двух-трех парасангов, связывают веревки и набрасывают на них войлок, и воины встают плотным кольцом, плечом к плечу.

Теперь пространство внутри круга наполнено криками всяких животных и рычанием всяких лютых зверей, которые все волнуются и думают, что пришел назначенный час, «когда животные соберутся»; львы встречаются с дикими ослами, гиены сдружаются с лисами, и волки беседуют с зайцами.

Когда кольцо сжимается настолько, что дикие звери не могут пошевелиться, хан с несколькими приближенными первыми въезжают в круг; а когда они утомятся, то спешатся на высоком месте посреди нерге, чтобы посмотреть на то, как в круг также въедут царевичи, а за ними по порядку нойоны, военачальники и простые воины.

Так проходит несколько дней, и когда из зверей не останется никого, кроме нескольких раненых и истощенных, пожилые люди и седобородые старцы смиренно подступают к хану, возносят молитву и просят сохранить жизнь уцелевшим животным и отпустить их в том месте, где ближе до воды и травы. После этого собирают всех убитых зверей; и если нельзя сосчитать животных всех видов, то считают только хищных зверей и диких ослов (Джувейни 2004: 20–22).

Интересно, осознают ли умиленные певцы Pax Mongolica, что по сути империя монголов была таким охотничьим нерге,