Дорога тянется по кругу - Алина Евгеньевна Пожарская

– А Кивач, – согласилась Юля, – зеленоглазик. И пробивной. Точно двойники.

Вика неспешно воткнула телефон между подушек, из-за чего он стал похож на музейный экспонат. Не хватало только стеклянной коробки сверху.

– «Дорога тянется по кругу…» – всё ещё в раздумьях повторила она. – Знаешь, я запомню этот стишок. А записывать пока не буду. Запишу, если выяснится, что он был про меня… И если сбудется. Я так решила.

Глава 8

Тем временем Ася с Федей готовились к важной встрече – или, точнее сказать, к важной вписке: на следующей неделе к ним из Могилёва приезжала Федина тётя, которая его воспитала. Когда он рос, его родители, ещё молодые, уехали работать в Москву; Федей занялась мамина старшая сестра, ушедшая рано на пенсию «из-за вредных условий труда», как пояснялось в разных бумажках. Уезжать из родного города вслед за племянником тётя наотрез отказывалась. «Только нижними конечностями вперёд!» – говорила она.

Когда Феде исполнилось тринадцать лет, тётя написала его родителям, что «выпнула его на подработку в воспитательных целях». Это было правдой лишь отчасти, потому что Федя сам хотел поскорей повзрослеть и быть круче ровесников. Так и началась его карьера: сначала у тётиных друзей на овощебазе, а потом, когда опасность в виде возмущённой опеки миновала, то уже законно, на почте. Родители высылали деньги, но Федя продолжал работать. Он давно повзрослел, кому-то что-то доказывать было не с руки, но тут – одно слово: втянулся. Да так, что, кажется, сам не заметил, как из почтальона вдруг превратился в старшего инженера, ещё и в другом городе: он всё-таки переехал.

…Ася была взбудоражена чуть ли не больше Феди. Хотя, что уж там, гораздо больше. Иначе и не бывало.

– Не прошло и десяти лет, – услышал он из прихожей, и в следующий момент в комнату вошло нечто со стопкой белья вместо туловища. Оно чуть не споткнулось об Алтая, который махал рыжим хвостом и улыбался всеобщей суете. Федя возился на полу с раскладушкой, пытаясь разогнуть шарниры. Шарниры были стары и сварливы, поэтому на ясном Федином лице застыла улыбка Щелкунчика.

– Это да, – выдохнул он, вытирая пот с кудрявого лба. – В кои-то веки мы с родителями отправили её в путешествие. Прямо как мисс Марпл, её всё время племянник отправлял.

– Давно пора. А то позор какой-то: я знаю её только из рассказов. Байки про тётю Софу. Говорят, в каждой семье такая есть.

– Думаю, в нашей это будет тётя Ася.

– Естественно! – Ася бросила бельё на кровать, и Алтай моментально улёгся на него всей своей длинноворсной тушей. Стопка была высокая, из-за чего поза получилась отнюдь не элегантной, но его это не смущало.

– Слушай, Ась… – Федя оторвался от монтажных работ и выпрямился. – Я хотел тебя кое о чём попросить.

– Я очень внимательно слушаю и трепещу!

– Короче… Если что, мы не женаты.

Ася медленно опустилась на край кровати.

– То есть ты. Хочешь сказать. Что тётя Софа не в курсе? – уточнила она. Тон у неё был нехороший.

– Да, она не в курсе.

– А почему?

Даже Алтай ощутил градус напряжения: он следил за ребятами взглядом, не отрывая от кровати длинную морду.

Федя присел рядом – теперь на кровати сидели все трое.

– Я собирался ей сказать лично… Это долго объяснять, но поверь, с ней нужно только так.

У Аси не было времени даже удивиться. В старые добрые времена скрывали, наоборот, сожительство вне брака и врали, будто расписаны. И тёти-Софин возраст как раз предполагал такие взгляды, но, подумать только, всё вдруг наоборот…

Ася гнала от себя эти мысли. Они настраивают на меланхолию, на тишину. И мешают как следует прокричаться. А ей сейчас нужно было именно это.

Мысли послушно капитулировали. И «это» случилось.

– А почему я не в курсе?! – услышали соседи в смежной квартире.

Алтай, сверкая бело-рыжими подштанниками, затрусил в коридор. Он всегда громко и самоотверженно охранял хозяев при любом шорохе, но отчаянно боялся их разборок между собой.

– Это было коллективное решение, Ась. Родители то же самое сказали.

– Слышь, коллективист! – Ася пнула стопку белья, на которой минуту назад находилось Алтаево пузо. С белья смерчем поднялась мягкая белая шерсть. – Ладно ей не сказали, а мне-то почему?

– Да какая разница?! – Федя наконец тоже перешёл на крик.

Он действительно не понимал, почему это её задело. Он имел привычку не рассказывать всех новостей, но не из скрытности, а потому, что не придавал им большого значения. Так и вышло, что он вовремя не рассказал тёте. А потом прошёл год, два, целых восемь – и рассказывать стало как-то неловко. Федя и его родители решили, что сообщат лично, когда тётя Софа приедет.

Ася прекрасно всё знала. Она и свадьбе-то не посвятила много сил: пришли, посмеялись и вместо поцелуя дали друг другу пятюню. Но сейчас ей вдруг стало мерзко. Будто её стеснялись. Пренебрегли. В мире, оказывается, был один человек, который восемь лет не считал их супругами. Человек не чужой. Ася представила себе их с Федей брак в виде какой-то пёстрой керамической штуковины. И теперь от этой штуковины откололся кусочек.

– Ах, какая разница? – вдруг вкрадчиво переспросила она. – У вас это наследственное – скрывать всё от других?

– Да что «всё»?!

В отличие от Аси, Федя продолжал орать. Он медленнее заводился и медленнее отходил.

Но в голове у Аси уже возникло решение. До сих пор ей эта ситуация о чём-то напоминала, но только сейчас она поняла, о чём именно. И что теперь нужно делать.

– Вы только что видели сценку, – медленно произнесла она, обращаясь к воображаемой публике, – «как Ася получила урок на будущее».

* * *

Весь оставшийся день они друг с другом не разговаривали. Это было в четверг.

А в пятницу Ася, закончив дела и то сквернословя, то нервно напевая под нос, собирала свой необъятный рюкзак. Она положила туда диктофон, дождевик, засунула во внутренний карман заначку прямо в коробке из-под чипсов и всё это утрамбовала любимым электрошокером. Не розово-помадным, а нормальным.

– Я за правду, – повторяла она. – Сокрытие – ложь. Это плохо, это больно. Я за правду. Плевать, что будет.

Её взгляд упал на спинку кровати: там висели Федины скейтерские штаны – те самые, в которых она чувствовала себя невидимой и защищённой.

И тут что-то переменилось. Вся ярость выветрилась, осталась только светлая грусть и немножко – чувство вины.

«Не раскисай, не смей реветь, – приказала она себе, но тут же ослушалась: – Ладно, последний раз пореву, потом будет легче этого не делать…»

Она опустилась на корточки и спрятала лицо